Наталия Ипатова 
Куда глядят глаза василиска

Большое драконье приключение – 4

Наталия Ипатова
Куда глядят глаза василиска

ПРОЛОГ

Стояла глухая безлунная ночь. По‑октябрьски крупные звезды на короткое время затягивались узкими лентами облаков, гонимых сильным высотным ветром. В пределах видимости один от другого, образуя отчетливо обозначенную линию меж живым, полным ночных голосов пространством лесостепи и мертвой громадой дремучего черного леса, откуда тянуло холодом предзимья и могильной тишиной, настолько тягостной, что она, казалось, гнет к земле, горели яркие костры. Ни звука не доносилось с той стороны, и вполне понятным было искреннее стремление стражей границы разогнать смутную угрозу ночи стройным эльфийским пением, которое, право же, не спутаешь ни с чьим другим. Эльфы‑стражи окружили свои костры и тревожили округу дивной сладостью голосов, перемежая вокальные упражнения хороводными танцами и прыжками через огонь, в коих забавах эльфам нет равных.
Стражи границы были изрядно утомлены почти четырнадцатилетней службой, в начале этого срока казавшейся чрезвычайно важной, а теперь выглядевшей столь же полезной, как вооруженный караул на кладбище. Четырнадцать лет не было в этих краях ни малейшей тревоги, и сегодняшняя ночь ничуть не отличалась от тысяч предыдущих. Смех и пение Дивного Народа разносились далеко по окрестностям, и они отнюдь не заботились о том, что кто‑то может внимать их забавам.
А ночной свидетель был. Под прикрытием кустарника, там, где тьма сгустилась особенно зловеще, прислушивался к эльфийским голосам некто еще более черный, чем эта ночь. Он был чутче дикого зверя и тише самой тишины. Там, у костров, героические сказания о героях древности, той поры, когда эльфы совершили все свои самые значительные подвиги, сменялись легкими бытовыми песенками, а терпению ночного охотника мог бы позавидовать и камень. Он знал, с кем имеет дело: слух и зрение эльфов превосходят по своей чуткости и остроте соответствующие органы восприятия любой другой обитающей в Волшебной Стране породы, и именно их он собирался обмануть. Самой непроглядной ночью на расстоянии в сто шагов эльф‑лучник способен поразить белку в глаз, а он, право же, был куда крупнее белки.
Он стоял не шевелясь, вплетая свое дыхание во вздохи слабого ветерка, как будто бы был здесь всегда, как будто был неровностью ландшафта, колеблющейся тенью кустарника, самой ночью, бывшей ему как мать.
Убедившись, что его возникновение осталось незамеченным, он двинулся вперед, пересекая пограничную поляну и производя при этом не больше шума, чем расплывающееся по стоячей воде нефтяное пятно, мазок дегтя на черном шелке. Он мог бы быть тенью пронесшегося в вышине нетопыря, он был незаметнее, чем ничто, он был самой ночью и двигался неотвратимо, как несчастье. И один самый чуткий эльф в разгар веселья вдруг прижал руку к сердцу, охнул и прошептал:
– Други, какое тягостное предчувствие возникло у меня сейчас!
Но друзья принялись тормошить его и смеяться над ним, и вскоре от сердца его отлегло, и его веселый голос смешался с голосами товарищей. Ни одна голова не повернулась в сторону, где прошло невидимое Зло, и оно беспрепятственно пересекло поляну и скрылось в мертвом, лишенном листвы лесу, что дышал холодом и тленом.

Глава 1. ПРИНЦ ПРИХОДИТ В СПЯЩИЙ ЗАМОК

Остаток ночи он пpоспал, заpывшись в мягкую, теплую листву, и когда тьма в положенное ей время убралась прочь, подкравшийся день высветил его лицо – лицо молодого человека лет двадцати с небольшим, с чертами крупными, но тонкими, с профилем, словно предназначенным для монеты. Черные прямые волосы вороньим крылом осеняли его загорелый лоб, и спал он так безмятежно, будто не знал, в каких краях оказался. Или же считал, что это его должно бояться.
Когда рассеянный свет пасмурного утра коснулся лица путника, он разом открыл глаза и сел, выдав в себе воина, привыкшего просыпаться мгновенно. И глаза вполне соответствовали его повадке: они были зелеными, испещренными золотисто‑коричневыми крапинками, с тем твердым миндалевидным разрезом, что из всех живущих на земле тварей встречается лишь у больших кошек. Обладатель таких глаз никогда не отведет их в смущении в сторону и не опустит перед лицом большей силы. Он и не собирался этого делать. Напротив, он пришел сюда, в этот зловещий лес, запретный для любого смертного или волшебного существа, заповедник и последний оплот злобной нечисти, чтобы заявить свои права на один из двух тронов, один из двух полюсов Волшебной Страны, и сразиться с любым, кто попытается их оспорить.
На груди юноша носил нож, спрятанный в видавшие виды ножны, подвешенные на кожаном шнурке, а за спиной – слабоизогнутый меч типа нодати с удлиненной рукоятью, приспособленной для хвата обеими руками, но достаточно легкий, чтобы в случае нужды орудовать им одной рукой. Гаpда меча образовывалась раскинутыми крыльями позолоченной чайки, косившей со своего места круглым равнодушным взглядом. Юноша носил имя, подобное смертельному выпаду. Его звали Рэй, и он считал себя принцем Черного трона.
Юноша вынул из‑за пазухи пару шпор, завернутых в мягкую тряпку, чтобы не выдали его пограничной страже нечаянным звоном, и привинтил их к сапогам. Шпоры выдали в нем человека, привыкшего пользоваться ездовыми животными, но поблизости не было ни одной твари, на которую он мог бы рассчитывать. Перекусив содержимым скромного узелка, претендент поднялся с земли, поправил меч так, чтобы в случае нужды вытянуть его чуть уловимым движением, и бодро зашагал по пустому зябкому лесу. Последний раз он был здесь десять лет назад.
Из этих десяти семь он провел в ином мире, где нет Могущества, а осталось только жалкое его наследие – суеверие. Этот мир и смешные обоснования претензий на власть происхождением или богатством научили его высокомерию. Он обучался там в Школе Меча, но постиг за эти годы не только благородное кендо. Он был жаден до всего, что люди изобрели, чтобы лишать друг друга жизни. Так, имея в руках нагинату или лунный нож, он выстаивал против шестерых курсантов, вооруженных мечами, он в совершенстве овладел шуанфу – искусством боя на парных топорах, стрелял из большого лука не хуже эльфа, а в метании стрелки и сюрикена – метательной звездочки с острыми шипами – в Школе ему не было равных. Он мог использовать в качестве оружия любой предмет, а если бы ситуация оказалась бедна на них – его руки, ноги и зубы стали бы сеять смерть. Но он имел нечто большее. Он обладал Могуществом, и лишь равный мог бы ему противостоять. Он знал, что его назовут Злом, но не придавал этому значения. Куда важнее казалось то, чтобы в нем признали Силу. В отношении Власти и Могущества он отнюдь не был невинен. Он жаждал их, но не ради них самих. Это было лишь то, что принесло бы ему желаемую добычу: жизнь одного волшебного существа, эльфа Амальрика, Регента своей несовершеннолетней Королевы, члена Светлого Совета, защищенного всеми их армиями и всем Могуществом Белого Трона. Четырнадцать лет он лелеял эту месть, каждый раз по‑иному воплощая ее в своих фантазиях, и вот теперь пришла пора сделать первые реальные шаги по этой дороге. Если для этого нужно взойти на Черный трон, он сделает это без трепета, тем более, что именно к этой роли готовила его Дракониха, Золотая Чиа.
Но с первых лет жизни он осознал, что Могущество не дается глупцам, а потому не спешил. Он вернулся в Волшебную Страну три года назад, но, здраво оценивая свое невежество, не стал заявлять о себе сразу. Вместо этого он отправился искать ума по дворам мелких царьков, правивших своими уделами с доступным им разумением и зачастую не подозревавших об истинных Владыках, о том, что сами они – всего лишь железные стружки, попавшие в поле действия огромного магнита, чьими полюсами являются Белый и Черный троны. Он был вольным солдатом, наемником, ландскнехтом, кондотьером. Где бы он ни появился, кому бы ни предлагал на время – всегда очень короткое – свой меч, всюду за ним следовало жадное, часто завистливое восхищение. Среди живущих героев ему не было равных во владении мечом. Его быстро повышали, и он научился командовать, полагая, что именно для этого был рожден. Когда он покидал службу, его старались удержать любой ценой. Ему предлагали огромные деньги, высокие должности, армии, которым позавидовали бы Цезарь и Александр. Все это не могло перевесить его прихоти. Денег он не ценил, а предлагаемую власть считал всего лишь самообманом, ведь перед ним маячил Черный трон. Он уходил смеясь, а когда кто‑то бывал настолько неразумен, что пытался удержать его силой – оставлял за собой, прорываясь на волю, ручьи крови и безутешных вдов. Он не смаковал чужую смерть и не пьянел от крови, но в случае нужды применял оружие не задумываясь. Он не признавал на себе никаких пут и ни на кого не глядел задрав голову. Вы платите – я сражаюсь. Полный паритет. У него было много приятелей, но друзей – никогда. Дружба подразумевает доверие, а он не желал доверять кому бы то ни было свое Могущество. То же и с женщинами. Живо откликаясь на женскую красоту, он, тем не менее, никогда не увязал настолько, чтобы возникла серьезная угроза его свободе. Он был необыкновенно красив, как, кстати, все Черные Владыки, и умел пользоваться своим обаянием, но начисто был лишен какого бы то ни было самолюбования. Если бы его лицо обезобразил какой‑нибудь чудовищный шрам, это не стало бы для него трагедией. Ему было бы все равно, лишь бы глаза продолжали видеть. Ему не отказывали, и удержать его не могли. Лишь раза два за три года он со смехом вспоминал слова десятилетней Королевы эльфов о том, что она выбрала его для себя, но избегал развлекать этой шуткой приятелей. И вот теперь, спустя три года, он решил, что время пришло, обманул эльфийскую стражу и проник в земли, которые считал своей вотчиной. Пришло время Могущества.

* * *

– Здесь кто‑то прошел! – заявил старший караула эльфов, стоя посреди пограничной поляны и оглядывая столпившихся вокруг него стражей. Он не смел смотреть на них обвиняюще, ведь и сам он прошедшей ночью веселился вместе с ними у костра, но именно ему предстояло докладывать Регенту Амальрику о нарушении неприкосновенности границы. Желваки играли на его лице, странно и болезненно напоминавшем лицо измученного ребенка.
– Он был неотличим от ночи, – робко сказал кто‑то.
– Если он сумел пройти, значит, он действительно опасен, – рассудил начальник стражи и в сердцах пнул ближайший куст, осыпавшийся в ответ на этот удар дождем мелких красных листочков. – Давно надо было срубить всю эту поросль на приграничной полосе!

Он не хуже прочих знал, что они собирались рубить поросль СЕГОДНЯ. Неприятности обладают пакостным свойством случаться неожиданно. На взгляд человека ночная тень не оставила следов. Ни сломанной ветки, ни примятой травы, ни отпечатков сапог на мягких участках земли, но сейчас эльфы чуяли: здесь кто‑то прошел. Хоть они и не обладали нюхом диких зверей, но они ощущали своим вечно голодным, жадным до чужой энергии сознанием слабо пульсирующую ниточку Силы. И легкую тень, окрасившую дотоле безупречный день. Ниточка следа на глазах тончала, частью растворяясь, частью впитываясь в землю.
К чести эльфов, никто из них даже не заикнулся о том, что происшедшее можно было бы утаить от Регента. Бессмертный народ, они прожили немалые сотни лет и накопили большой опыт по части сказочных законов. Тайное непременно выплывет наружу, и тогда, поступившие во вред своему народу, они будут достойны смерти. Как ужасает мысль о смерти существо, для которого она не есть неизбежная расплата за жизнь.
– Мы пойдем за ним, – как будто про себя сказал старший, – пока след еще виден. Я не говорю, что нам непременно придется убить его, но субъект, нарушивший границу, должен быть схвачен, его личность и цели – выяснены, и он всенепременно должен быть завернут назад. Но, повторяю, если он здесь сумел проскользнуть незамеченным, значит, он опасен.
Он не стал говорить, что явственно чует здесь Тьму.
Эльфы разобрали свое вооружение, состоявшее, главным образом, из луков, стрел и кинжалов, и тесной кучкой, легкой трусцой пустились по следу, углубляясь в мертвый лес, таивший в себе Зло и угрозу. Они десять раз подумали бы, прежде чем по своей воле углубляться в его чащу столь малочисленным отрядом, но сейчас им приходилось ликвидировать пагубные последствия собственной небрежности. В рукаве каждого было по шесть метательных стрелок, поясные пряжки представляли собой замаскированные сюрикены. Эльфы слишком малорослы и слабы, чтобы равным оружием противостоять могучему меченосцу, а потому, уступая в силе, стараются извлечь максимальную пользу из искусности и проворства. И все же Зло в этих краях не появлялось столь давно, что в глубине души каждый из них искренне надеялся: тревога вскоре просто и забавно разъяснится.

* * *

Рэй шагал по своим вымершим угодьям. Четырнадцать лет назад, после того памятного поединка, когда был убит Райан, последний принц Черного трона, и восторжествовали Светлые Силы, эльфы под руководством пресловутого Амальрика залили окрестности ядовитым раствором, а Совет установил здесь мертвящую погоду предзимья, постоянный законсервированный заморозок, от которого он пытался спастись быстрой ходьбой. Здесь не чувствовалось ни малейшего проявления жизни. Даже гниение – органический процесс, а стало быть, проявление жизни – было слабым, заторможенным, и опавшие четырнадцать лет назад листья сохраняли свою парадную окраску. Вокруг мертвого леса эльфы соорудили санитарные кордоны, и перебили всех, кто пытался бегством спастись из этих гиблых краев. Загнанная в резервацию злобная нечисть, лишенная своего принца, нашла себе последний приют в Черном замке. Любитель извращенных красот, вероятно, нашел бы здесь чем полюбоваться, но Рэй был не из таких. Его интересовало дело, и он гордился тем, что все вещи стремился называть своими именами. Его дом был разорен, те, к кому он привык, умерли от отравы или, теряя рассудок, утрачивали вместе с ним и свои естественные формы. Ни к кому в отдельности из необъятной толпы нечисти он не испытывал особенно теплых чувств, будучи, как кот, привязан к месту и общей их совокупности, ничуть не обманываясь ни насчет них, ни насчет себя. Единственный среди них человек, он ухитрился прожить среди вечно голодной, едва обладавшей слабыми проблесками разума стаи четыре года, не отнявших у него здоровья, но отравивших его душу дикой неизбывной ненавистью, направленной на одну‑единственную личность – на Регента Амальрика, по приказу которого был разорен его дом. Ненависть и страстное желание мстить давали одичавшему мальчишке силы, а охота на все редеющую в этих местах дичь, на вымирающих помаленьку животных – пищу. Пытаясь выжить среди нечисти и зверей, он сам понемногу становился зверем и нечистью, а их считал своим ослабевшим израненным войском, способным растерзать своего полководца, если он даст хоть малейшую слабину.
Так оно, наверное, и произошло бы однажды, если бы случайная встреча не задала его судьбе решительно новое направление. Благодаря этой встрече он получил возможность стать сильнее, чем был, встретил нескольких людей, к которым испытывал теплые чувства, но непререкаемым авторитетом у него пользовался лишь один. По иронии судьбы этот один и был принцем Белого трона, Александром Клайгелем, чья победа в поединке с Райаном позволила эльфам сделать то, что они сделали. Клайгель выхватил его буквально из зубов каменных троллей, и, понимая, кто такой этот мальчишка, и чем рискует он сам, вопреки доводам всех умных советчиков на свете ввел его в свой город, в свою семью. Рэю тогда было тринадцать, а самому Клайгелю… Путник даже остановился и присвистнул, только сейчас произведя расчет. Самому Клайгелю было столько же, сколько ему сейчас. Двадцать три. Этот человек был абсолютно другим, он никогда не был понятен до самого донышка, но одно было очевидно: ему можно было доверить собственную жизнь и – одному в целом свете – позволить в чем‑то переубедить себя. Эта семья вжилась в его душу, а десятилетняя Соль Клайгель три года назад заявила свои права на его свободу. Без сомнения, этим не стоило забивать себе голову, идя навстречу своей истинной грозовой судьбе, но он не отказался бы в свободную минутку поболтать с ней. В общем, он видел в ней все ту же потешную малявку, какую впервые встретил десять лет назад, всегда говорившую «взрослые» вещи и иногда завиравшуюся до невозможности. Десять лет разницы. Малявка. Фальшивая Королева эльфов, сотворенная его собственной безжалостной рукой по ее отчаянной просьбе. По правде сказать, тогда он был вовсе не уверен, что дело выгорит, но счастливым образом все утряслось. Была спасена жизнь Саскии Клайгель, матери Солли, была спасена от распада семья принца, была предотвращена казавшаяся неизбежной война с эльфами. Но Клайгели потеряли дочь, сбежавшую к эльфам и упивавшуюся новообретенной властью. Леди Клайгель возненавидела Рэя, лишившего ее дочери, и дальнейшее пребывание мальчика в Тримальхиаре, Белом городе, стало невозможным. Но вопреки всем голосам протеста принц Белого трона не собирался пускать судьбу своего главнейшего потенциального противника на самотек. Он понимал, что Рэй еще недостаточно силен, чтобы выжить в Черном замке, а потому переправил его в другой мир, в местечко под названием Бычий Брод, в Школу Меча, на попечение своего лучшего друга Барнби Готорна, не обладавшего ни малейшими признаками Могущества, а лишь букетом отнюдь не часто встречаемых вместе человеческих достоинств. Этот человек был вторым и последним из тех, кого высокомерный Рэй считал равными себе. Рэй уважал его и принял все, чему тот смог научить его. Рыцарь Готорн подарил ему свой меч, свою Чайку, словно передал ему свое право на несовершенный подвиг. Рэю приглянулся тот мир, он мог бы в нем добиться большего, не имея такого сдерживающего ограничителя как Светлый Совет, но он знал, что хочет делать, и эту дверь закрыл за собой наглухо. Он принадлежал Волшебной Стране.
Самого Клайгеля уже три года не было в живых. Он поднял свой город из праха, но был призван Люитеном, Хозяином своей сказки, тем, что придумал все сущее, надсмотрщиком стаи серых лебедей, ангелов, что играют за команду Добра. Клайгель просто оседлал дракона и растворился вместе с ним в безоблачном утреннем небе. В Тримальхиаре остались его леди, окостеневшая в своем горе, но столь же прекрасная, как в двадцать лет, не снявшая, как он слышал, траура и по сей день, и его маленький сын, следующий в очереди на Белый трон после правившей в данный момент леди Джейн. Это было уже серьезнее, чем взбалмошная Королева эльфов. Принц, растущий в исключительно женском обществе в заповеднике Тримальхиара рисковал без вмешательства Рэя стать на шахматной доске Люитена слоном белой диагонали. Рэй не собирался увиливать. Бунт Клайгеля против властной руки Создателя был обречен, сам Рэй считал себя героем другой сказки, но у юного Артура могло бы получиться что‑то интересное. Это дело было вторым по важности. Он помнил неистовое негодование Александра Клайгеля, обреченного быть положительным героем, и уважал его духовное завещание.
А если леди Клайгель не пустит его в Тримальхиар? Он засмеялся и перепрыгнул через узловатую корягу, присыпанную осенним многоцветьем. У него были все основания считать ее одним из своих основных недоброжелателей. Он лишил ее дочери, а то, что при этом он спас ей жизнь, было не в счет. Одно было здесь неколебимо – его старая клятва, произнесенная сердцем и хранимая в его самом заветном углу: никогда не поднимать руки на самого Клайгеля, на его женщину, на его дочь… И на его сына, который не был еще рожден, когда произносилась эта клятва.
Рэй глубоко вдохнул и остановился. Он не слышал вокруг себя голосов жизни, но он не чуял и тлетворного духа отравы. Морозным воздухом дышалось легко, разгорались от холода щеки. Это открытие так обрадовало его, что он сам себе показался смешным. Истребив в этих краях жизнь, яд и сам себя изжил, разложился за четырнадцать лет, испарился под редким солнышком, был вымыт холодными осенними дождями. Перед лицом его возрождающей деятельности лес был чист.
Окрыленный, Рэй пустился в дальнейший путь.
Рощи все чаще сменялись просторными полянами, поросшими жухлой травой, и лишь на одной из них, той, где бил Источник Жизни, – тоже бывший, кстати, продуктом деятельности четы Клайгелей, – ярко выделялось ее изумрудное пятно. Рэй ухмыльнулся: крайне полезно иметь в своих владениях и полностью контролировать ключ живой воды. Прекрасное средство от разного рода колотых, рубленых, дробленых и прочих травм. А на душевные ему было наплевать, он считал себя неуязвимым для оружия, их наносящего.
Замок возник перед ним внезапно, как вершина огромной горы, чье подножие густо заросло непролазным колючим кустарником‑мутантом. Он один, казалось, бурно процветал в этих забытых благодатью местах и щетинился трехдюймовыми шипами, объединенными, как у барбариса, в гребни по три и по пять. Да и широкие кожистые листья тоже были по краю весьма недвусмысленно усажены зубчиками. Перед этой грозной преградой претендент вынужден был остановиться.
Жадным взглядом Рэй рассматривал громоздящуюся за колючим живым забором черную скалу пикообразной формы, уходящую вершиной – собственно дворцом – в низкое небо. Внизу, в недрах горы, буквально под его ногами во многие ярусы располагался город: заводы, рудники, шахты, оружейни, кузни, бараки рабов. Все опустевшее, мертвое, холодное, пришедшее в запустение. Спящее. Четырнадцать лет… Четыре первых года он, будучи человеком, имевшим способность делиться своей энергией, подкачивал всю местную нечисть и за это едва не поплатился: каменные тролли чуть было не сожрали его, когда он лежал без сил, и если бы не Клайгель… Он встряхнул головой. В сущности, чего еще от них, родненьких, было ждать? Право силы! Когда же он исчез, вместе с ним исчезла и энергетическая подпитка, и все оставшиеся в живых впали в бессрочную спячку. Лишь щедрая подачка могла поднять на ноги весь этот коматозный замок, но сейчас Рэй не собирался повторять детские ошибки.
Сначала нужно пройти. Позабавив воображение картиной распятого на шипах собственного изуродованного трупа, Рэй приступил к делу. Мечом тут можно было бы махать неделю, и это не было бы рациональным подходом. Он положил ладонь на нож, висевший на его груди. Тепло побежало от пальцев к сердцу. Затем он обнажил его зазубренное лезвие, откованное в форме березового листа. Им можно было убить, но обычно Рэй пользовался им для другой цели.
Он сосредоточился, и через несколько секунд ток тепла приобрел иное направление. Теперь он устремился от сердца в пальцы, через них – в нож. Лист был для Рэя необходимым посредником для явления Могущества. Лезвие раскалилось добела, затем от него оторвалась шаровая молния, которая, подчиняясь воле волшебника, поплыла в сторону зарослей и вонзилась в них.
Колючки вспыхнули, как пропитанные маслом. Ветви почернели, скукожились, огонь разбежался в стороны, кольцом охватывая Замок, истребил всю доступную ему пищу и зачах, как неразумный тиран. Попирая ботфортами горячий ковер жирного пепла, Рэй прошел к вратам Замка.
Они покосились, левая створка висела на одной петле. Решетка, ощетинившаяся пиками, была поднята и, вероятно, приржавела. Никаких признаков опередивших его претендентов. Спящей Красавицей этого Замка была власть.
Рэй вызвал еще одну порцию энергии, но теперь уже не в виде сгустка огня. Невидимая волна, от которой лишь чуть дрожал воздух, втянулась в ворота, и он почти явственно ощущал, как она начала затапливать уровни и этажи Замка и города, пробуждая тех, кто был здесь еще жив.
Самые мелкие оказались самыми проворными. Нерешительно выглядывая из створок ворот, они поодиночке и кучками высыпали на приворотную поляну, держась в разумном отдалении от гостя, бывшего достаточно дерзким, чтобы разбудить Замок. Их даже злобной‑то нечистью можно было назвать с большой натяжкой: эти крохи никому, кроме разве что совсем мелких народцев вроде цветочных эльфов, не могли причинить вреда, и раньше Рэй считал их дармоедами. Прыгучие, летучие, одни не очень привлекательные, а другие уж совсем страшненькие, они годились разве что детишек пугать. Он поймал себя на некоторой нежности к ним.
Потом поперли зубастые покрупнее размером, в шишковатой броне, со свисающими до земли клыками, тяжело, неуклюже ворочаясь, еще Клайгелем помятые. Для того, чтобы эти махины могли сражаться, им надо бы дать побольше, чем эта скупая порция, похожая скорее на запах пищи, чем на что‑то существенное. Но… попозже. Собака должна запомнить того, кто ее кормит. И осознать, что кормежка может и прекратиться.
В воротах возникла суматоха. Один из монстров, трехголовый и шестилапый, застрял меж приоткрытыми створками, и Рэй терпеливо ждал, пока любопытные, коим он мешал пройти, выпихнут его наружу пинками в соответствующую случаю кормовую часть тела. Наконец их совместные усилия увенчались успехом, створки подались, и монстр занял подобающее своему весу – в прямом и переносном смысле – место в первых рядах. Рэй молчал, выдерживая эффектную паузу и не желая распыляться перед мелочью.
Наконец поток прибывающих иссяк. Самые нахальные из мелких карабкались на плечи и головы крупных, те лениво смахивали их, почти никогда не попадая, а когда попадали, поляну оглашал истошный визг. Зрелище было живописным, Рэй от таких даже отвык. Настоящий портрет большой семьи. Он усилием воли подавил усмешку. Никогда не был мастером произносить зажигательные речи, ему всегда проще было продемонстрировать силу, чем распространяться о ней.
– Я буду вами править, – сказал он веско. – Можете звать меня принцем. Будете слушаться – буду кормить.
И замолчал, позволяя им осознать сказанное. Спросонья их интеллект не был очень уж живым. Где‑то кто‑то кому‑то приложил тяжелой лапой, кто‑то тонко проблеял: «А че он сказал?», на него шикнули, тишину разорвал короткий визг, и все снова замерло. Они жадно ожидали продолжения. В этот миг из ворот вывалился здоровенный, пьяно шатавшийся тролль. Небо было сумрачным, а потому случайный солнечный луч не грозил превратить его в глыбу полевого шпата.
– Это че? – хрипло поинтересовался он. – Это хто? Вы все – че?
– Принц! Это принц! Он говорит, что принц! – разом защебетали над его огромными, поросшими зеленым мохом ушами летуны. Он отмахнулся каменной, по‑видимому, приросшей к его рукам дубиной.
– Какой‑такой принц? На кой ляд он нам сдался? Столько лет жили сами по себе… Да я сам себе принц! Эй, парень, ты сдурел, что ли? У меня в это время завтрак!

У этого обормота десять лет не было завтрака, но, проснувшись, он об этом не помнил. Что ж, для сильного впечатления одного придется убить. Рэй коснулся рукояти Листа, но, усмехнувшись, убрал с нее руку. На сей раз обойдемся без Могущества. В схватке с этим его можно и сэкономить. Он вынул меч из ножен и положил на траву позади себя. Толпа ахнула. Он шагнул навстречу накатывавшему на него противнику, сжимая и разжимая всего лишь одни голые руки.
Если бы тролль мог выпрямиться, он дотянул бы до десяти футов, но он был безнадежно горбат. Шипастая каменная дубина обрушивалась на траву, выворачивая пласты земли. Рэй был против него словно ласточка против индюка. Тролль и его дубина заслонили небо, чудовищное орудие начало опускаться, Рэй откинулся назад, как будто падая, и делая при этом переворот с опорой на правую пружинящую руку. Его ноги взметнулись вверх, тело изогнулось, оставляя смертоносную дубину проносящейся с левого бока, а сверкающая острая шпора в высшей точке описываемой дуги безошибочно обнаружила сонную артерию там, где ей положено быть согласно анатомии всех живущих тварей.
Переворот закончился приземлением на обе ноги при удачном избежании фонтана зеленоватой вонючей холодной крови. Зрители ахнули. Рэй едва взглянул в их сторону. Со стороны то, что было всего лишь техникой тренированого тела, и впрямь казалось волшебством.
– Кто‑нибудь еще сомневается в моем праве на власть? – буднично спросил он.
– Не я! И не я! И не мы!..
Что ж, при помощи Могущества он и впрямь шутя мог перебить их всех.
Он вошел в ворота.
В Замке кто‑то говорил, гулко и монотонно. Нечисть оживилась и заоглядывалась в явном недоумении: остаться ли им с новым Хозяином или же бежать в большой зал слушать голос давно сгинувшей Драконихи, Золотой Чиа, пробужденной к жизни Могуществом пришельца. Сопровождаемый ими всеми, Рэй спустился в зал, обнесенный по стенам четырьмя рядами решетчатых металлических галерей. Он уже не помнил, сколько раз он заставлял Дракониху говорить во время Ритуалов кормления. Ее голос, возносящий хвалу праву силы, был непременным атрибутом всего их существования вплоть до сегодняшнего дня. Звонко шагая по отполированному каменному полу, Рэй пересек огромный зал, подошел к мерцающей разноцветными огнями стене и выдернул вилку из розетки. Голос смолк на полуслове. Нечисть разинула пасти в вопле немого изумления. Убийство тролля померкло. Только Хозяин мог заставить замолчать саму Золотую Чиа.
– Отныне, – сказал Рэй, – говорить здесь буду я.

Глава 2. БРАЗДЫ ПРАВЛЕНИЯ

Рэй стоял в темном сыром подвале, рассматривая распластавшуюся у его ног игрушку: разметавшиеся в стороны перепончатые крылья, натянутые на веерообразный каркас, изгибистый беспомощный хвост. Надо же, когда‑то он помещался в этой полуистлевшей клетке, имевшей форму тетраэдра, и досадовал, что машина‑нетопырь плохо его слушается. Неважно, модерн там или не модерн, лишь бы летало. Сейчас он починил бы ее в два счета, но… зачем? Взрослого она его уже не поднимет.
Он оставил забаву детства и вернулся к прерванной ради ностальгических чувств инспекции своих владений. Всюду хлам, хаос и запустение. Мельком осмотренные цеха и кузни дышали холодом подземелий, и потребуется много огня, чтобы вдохнуть в них жизнь. По крайней мере тяжелое кузнечное и плавильное оборудование, не представлявшее для грабителей и мародеров очевидной ценности и не способное быстро превращаться в деньги, осталось почти нетронутым. Насчет верхних этажей он не был столь уверен, и приятно разочарован не был. В подсобке транспортных служб горы драконьей и всякой другой упряжи пришли в негодность, металлические части проржавели, деревянные – иструхлявели, а кожаные были обглоданы с голодухи.
Рэй обходил каждый ярус, поднимаясь согласно спиральной структуре Черного Замка все выше и холодным взглядом отмечая атрибуты разрухи, среди которой ему придется жить. Его легкомысленная и пока еще некрепкая на голову свита становилась все меньше, рассыпаясь по дороге, и теперь его сопровождали лишь самые подобострастные, угодливо ловившие каждое его замечание относительно планов будущих работ. Хорошо было Бертрану и Райану, они не получали в наследство полную рухляди нору. Нет, этих баловней ожидал трон во всем его великолепии. А вот когда трон пришел в упадок, понадобился Рэй. Интересно, увидь все это сибарит Райан, согласился бы он здесь царствовать? Для самого Рэя вопрос даже не стоял, это – единственный трон, который он согласен принять.
К второй половине дня он едва добрался до средних ярусов Замка и изрядно вымотался. Во всем Замке еды было ровно столько, сколько помещалось в его заплечном мешке, и на большее не приходилось рассчитывать, как, впрочем, и на охоту в здешних опустевших местах. Вопрос питания представлял на данный момент самую серьезную проблему. Разве что обглодать в темном уголке зазевавшегося подданного? Он хмыкнул, довольный, что свита не может прочесть его мысли: вряд ли у них было хорошо развитое чувство черного юмора.
Ободряло лишь то, что по мере подъема подлежащее инспекции пространство делалось все меньшим, а стало быть, вверх он поднимался все более стремительно. От бесконечных винтовых лесенок безумно ныли даже его тренированные мышцы. Понятно, почему принцы Черного трона могли похвастать великолепной фигурой. Если каждый день хотя бы раз спуститься и подняться… Нет, он решительно не желал тратить на столь малопродуктивное занятие такую уйму времени. Помнится… ага, в центральном стволе Замка была сквозная вертикальная шахта, приспособленная под грузовой лифт. Им, правда, давно никто не пользовался, и уже во времена Райана он пришел в запустение. В самом деле, Дракониха была крылата, а сам принц не настолько уж занят, чтобы экономить драгоценное время.
В просторных помещениях дворца гуляли сквозняки: цветные узорные стекла были выбиты, и их покрытые пылью осколки хрустели под тяжелыми ботфортами самозванного принца. Дорогая мебель черного дерева, изготовленная по заказу и инкрустированная золотом, черепахой и слоновой костью, была измочалена в щепы: Рэй заподозрил, что в покоях резвился давешний анархистски настроенный тролль со товарищи. Теперь вся эта роскошь годилась разве что в топку. Удовольствие, кстати, неоспоримое: у него давно уже зуб не попадал на зуб.
Рэй глянул вниз из разбитого окна и показался себе орлом в поднебесье. В самом деле, схожий вид на округу открывался ему лишь со спины парящего дракона. Искусственная летучая мышь, игрушка его детства, в такую высь не поднималась. Ах, и какой же вид! Стоя спиной к разоренным покоям, он вздохнул и сладко потянулся. До самого горизонта – рощи обнаженных деревьев, их дымчатые пятна на ярком ковре палой листвы, льдистые поверхности небольших пристывших озер, сизые пространства пустошей, пригодные для вспашки и выпаса… если бы не эта гнусная поздняя осень! Что будет расти здесь в этакую‑то холодину! Амальрик знал, что делал. Светлому Совету мало было обезглавить Черный трон, они еще и нанесли удар под самый корень экономического могущества региона. Будь этот край сколь угодно богат рудами, – а он был богат, Рэй помнил из детских своих уроков, что в здешней земле полно железа, марганца, хрома, чему осеннее разноцветье было обязано своей необыкновенно яркой окраской, и ванадия, что придает стали столь чудесную прочность, – если он не в состоянии себя прокормить, он обречен. Полагаться на импорт в столь животрепещущем вопросе, да еще считаясь одиозным режимом, в условиях действующего эмбарго не приходилось. Кордон эмбарго можно было бы пробить умной взяткой, но кто даст кредит? У него не было в Волшебной Стране достаточно влиятельных связей. Не только себя же придется кормить, а весь этот одичавший сброд, и кормить хорошо, иначе какой им смысл хранить ему верность. А если кредит отпадает, остается… Он усмехнулся, осознав, в каком опасном направлении потекли его мысли, и неумолимо закончил: остается разбой. Есть в социологии одна закономерность, согласно которой сильный не умирает от голода.
Здесь, в этих роскошных просторных и нежилых покоях ему больше нечего было делать. Велев двум самым увязчивым и длинноруким лешим, тоже весьма на первый взгляд напоминавшим трухлявые коряги, набрать по охапке горючих обломков и снабдив их в качестве аванса еще одной порцией вожделенной энергии, чтобы поняли и рассказали другим, что угождать ему выгодно, он стал спускаться вниз, присматривая для себя личные покои, отвечавшие условиям момента: небольшую уютную комнату с камином и относительной целостности окном, пусть даже слюдяным, невысоко от земли и с тайным ходом на тот горячий случай, если придется драпать. За три года кондотьерства Рэй вдоволь навидался разных сортов величия, и теперь готов был предоставить право стучать зубами на сквозняке, упиваясь истлевшей роскошью, тому, кто видит в этом смысл. Он предпочитал целесообразность.
Найдя местечко, в большей или меньшей степени удовлетворявшее его запросы, он велел лешим свалить дрова у камина и отпустил их. Приятно пораженные его щедростью, эти внешне нескладные, суетливые существа замялись у порога и задали ему тревожащий их вопрос:
– Что мы будем есть теперь, когда вы разбудили нас, принц?
Рэй внутренне вздохнул, но вида не подал.
– Идите в лес, – сказал он спокойно. – Все, что там найдете – ваше.
– В лес нельзя, – робко возразил один, явив хорошую память, и Рэй постарался запомнить умника на будущее, – там отрава.
– Ее уже нет, она изжила себя, и за свои слова я ручаюсь. Если же ничего не найдете, я усыплю вас снова до тех времен, пока еда не появится.
Здесь не принято было сомневаться в словах принца. Лешие синхронно поклонились, скрипнув суставами.
– А других мы тоже можем послать в лес, принц?
Рэй кивнул, и они наконец оставили его. По крайней мере теперь он мог отдохнуть. Он наложил засов и огляделся.
При прежних хозяевах комнатка, очевидно, не принадлежала к числу роскошных и вряд ли посещалась царственными особами. Она была погружена в толщу стены, ее единственное узкое стрельчатое окошко глядело за стены Замка и нависало над склоном горы в каких‑нибудь десяти футах от земли. Деревья рощи подступали здесь совсем близко. В его богатой приключениями жизни бывали пристанища и пороскошнее.
Уже темнело. Для ноября – самое время. Рэй потрудился еще немного, разжигая в камине непокорную мебель, и устроился у огня, подъедая остатки своих припасов. Не такой уж убогой показалась ему эта комнатка, внимательно обойденная вторым взглядом. Решетка на окне была из чугуна, оформленная сложным изгибистым и шипастым узором, отвечающим чьему‑то представлению о красоте, в окне – стекло, хоть и не цветное, но, что куда более важно, целое. Низенькая входная дверь приходилась напротив окна, и ее поверхность из мореного северного дуба сплошь покрывал резной узор, полностью повторявший декор решетки. И те же мотивы встречались в оформлении камина. Здесь был стиль. От каменного пола тянуло стынью, но постоянный обогрев решит эту проблему. Вожделенный тайный ход здесь тоже был, Рэй, даже не видя, просто о нем вспомнил: в детстве он ориентировался во всех местных лабиринтах как паук в собственной паутине. Повозившись с камушками кладки, он легко нашел тот, что отпирал ход, вдохнул, стоя на пороге, запах подземелья и запер обратно. После этого он осмотрел мебель: несколько массивных табуретов, рассчитанных на кого‑либо потяжелее человека, приземистый столик раскорякой, скорее декоративный, чем прикладной, и громоздкую кровать под истлевшим балдахином черного бархата с облезшей позолотой на кистях. Спать здесь, имея над головой эту штуку, было опасно для жизни: каждая кисть имела в весе по меньшей мере два фунта. Рэй решительно ободрал все это тряпье и отправил его питать огонь. К его удовольствию комната нагревалась почти моментально, он расшнуровал кожаную куртку, снял ее, стянул тяжелые походные ботфорты и вновь сел к огню, щурясь от тепла, как тигр. Из всех проявлений комфорта он более всего ценил тепло.
Кому могла принадлежать эта комната? Скорее всего, ее обитатель мог позволить себе обустраиваться согласно собственному вкусу… но выше был вхож только по особому приглашению. Рэй сумрачно усмехнулся, вспоминая, как десять лет назад похвастал Клайгелю, что «если бы принц заметил меня, то поставил бы командовать, а там… мало ли кем могу я стать». Скорее всего, обитал здесь какой‑нибудь сотник не из людей. Какой‑нибудь крупный гоблин, командир роты наемников. Кондотьер. Если бы судьба Рэя текла так, как текла, и если бы Клайгель не убил Райана, и если бы перед ним самим не открылись десять лет назад новые горизонты, такая комната была бы всем, на что он мог бы здесь рассчитывать. Рота… или полк. Неважно, когда над тобою есть еще начальники. А вот теперь он сам – принц, и теперь уже сам он отказался идти туда, наверх.
И вот в том же возрасте, что и Клайгель, он взялся за то же дело. Но насколько легче было принцу Белого трона! Он находил друзей – и друзей могущественных – всюду, куда поворачивал голову, и в этом была великая сила белизны, ему самому недоступная. Он, в отличие от Клайгеля, от местных Могущественных мог ожидать только одного – ножа в спину. Тигриные глаза стали мрачными. Он мог располагать лишь собственными силой и решимостью. Ему некуда будет ступить, если он, подобно Клайгелю, будет ограничивать свою свободу свободой других, раз в своем царстве Добра они не оставили ему места. Он – Черный, его магия не имеет запретов. Он свободен применять Могущество в гневе. И будьте спокойны, – если можете! – он будет его применять.
Он зевнул, подумал, что завтра стоит провести ознакомительную экскурсию в противоположном направлении, а именно – вниз, приоткрыл окно, чтобы не проснуться от духоты с головной болью, устроился на кровати и заснул так крепко, как на это способен молодой человек, не обремененный несчастной влюбленностью и угрызениями совести.

* * *

Проснувшись, когда небо начало сереть, он не обнаружил в своей комнате ни кувшина, ни таза для умывания: гигиена у гоблинов не в чести. Сообщив желудку, что потребности духа превыше бренных забот, он отпер дверь и вышел в темный коридор, едва не отпрыгнув, когда по лицу его мазнуло что‑то мягкое. Впрочем, столкнувшийся с ним летун, висевший над дверью в добровольном карауле, струхнул куда больше. Поближе рассмотрев его, Рэй отметил, что у того сытый вид. Либо разгулявшиеся подданные обнаружили в лесу какие‑то возможности к пропитанию, либо наиболее сильные не очень‑то щепетильно поступили со своими соратниками по славному делу Зла. В любом случае, пока они способны были сами решать проблемы прокорма, ему не стоило забивать себе голову лишними сложностями.
После ночных забав его войско спало кто где упал. Рэй, пробравшись на замковый двор, умылся из старой дождевой бочки, для чего пришлось разбить сковывающий поверхность лед, и отправился в подвалы. Он торопливо миновал просторные кухни с невообразимо огромными печами, опрокинутыми котлами, вертелами, на которых можно было бы зажарить быка целиком и всякими прочими зверскими приспособлениями, предназначенными для насыщения всей этой уймы тварей, населявших Черный Замок, обслуживавших его и работавших здесь по найму. Запах еды отсюда давно выветрился, однако раннее утро – пора оптимизма, и Рэю не терпелось проверить одну чрезвычайно важную теорию, пришедшую в его голову вместе с последним утренним сном.
Было крайне глупо считать Замок разваливающейся грудой булыжника. Зло гнездилось здесь нескончаемые тысячи лет, что непременно должно было каким‑то образом одушевить его. Он пришел сюда, чтобы помочь Замку. А мог ли он рассчитывать в этом деле на взаимность? Он, Рэй, объявляет Замок своим и намерен в меру своих сил защищать его и заботиться о нем. Он обвел глазами окружавшее его капище чревоугодия. Где, если не в кухне, обращаться к душе Дома, даже такого большого, как этот?
Кроме надежды, Рэй попросту кое‑что знал. Он знал, например, что на случай осады в потайных ледниках Замка хранятся аварийные запасы мяса, что особые тайные заклинания охранной магии были предназначены для того, чтобы оберегать от порчи и расхищения целые подвалы овощей и зерна. Хм, не говоря уже о винных погребах Черного трона, которые в силу своего объема и выдержки смело могли быть причислены к драгоценностям короны. Насколько помнил сам Рэй, когда гибель Райана повергла их всех в состояние анархии, никто ничего подобного не обнаружил. Либо все это изобилие было плодом воображения, сказкой, которую рассказывали мальчику благодушно настроенные кухонные демоны, либо… либо охранные заклятья продолжали верно нести свою службу.
Вторым интересовавшим его пунктом была библиотека. Не та, что по листочку, по корочке была растрепана спятившими от нежданной вседозволенности троллями: в той, общедоступной, были только ботанические, географические и этнографические сведения, а также художественная литература. Последнее было Рэю глубоко безразлично, а разного рода опыт, которого он набрался в своих странствиях, куда превосходил все то, что можно почерпнуть из чужих пересказов. Нет, будучи не философом, а воякой, он искал ключей к своему Могуществу, умения рационально им пользоваться и достигать высших результатов. Та, первая библиотека была всегда к его услугам, когда по приказанию Драконихи его обучали наукам. А вот вторая… Чиа пару раз обмолвилась, что до секретов Могущества дело дойдет, когда он покажет, что оно у него есть.
И третье. Казна Черного трона. Эльфы не рискнули войти сюда, и весь ущерб, вся разpуха здесь были делом местных мародеров. Рэй помнил, что они – гоблины, тролли, лешие, нетопыри‑вампиры, василиски – носились по коридорам, вырывая друг у друга красивые безделушки, золоченые кисти, обрывки узорных драпиpовок и драгоценное оружие. Все это сгинуло и истлело. Но он нигде ни разу не видел ни золотой монетки, ни драгоценного камушка. У Райана и Драконихи были свои секреты.
Он остановился посреди кухни и прикрыл глаза. Вокруг стояла мертвая тишина раннего утра. Он растворился в этой тишине, стал частью света, пылинкой, кружащейся в его падающем из потолочного люка потоке. И, нить за нитью, принялся плести вокруг себя сеть Могущества, пропуская тонкие, как лучи, нити сквозь толщи каменных стен, пронизывая подземелья насквозь и становясь при этом как бы сердцем ежа, чьи иглы направлены сразу во все стороны. Обладает ли сам Замок Могуществом и возьмется ли он поддержать самозванца?
Или ему показалось, или на его отчаянный зов кто‑то отозвался. Некоторые из лучей стали теплее, на них возникли горячие, прямо‑таки пышущие жаром точки. Осторожно, боясь спугнуть волшебство даже слишком горячим дыханием, Рэй стал убирать пустые лучи, чтобы избежать путаницы. Наконец их осталось не более двух дюжин, каждый – с пылающей точкой. Не спеша – иначе все пришлось бы начинать с начала – Рэй соединил точки ломаной линией в порядке их удаленности от себя. Линия должна была указать ему путь. После этого убрал оставшиеся лучи, а линия повисла в воздухе, обозначая его дорогу. И он пошел, неукоснительно следуя ее изгибам.
Когда он уперся носом в монолитную стену, первой его мыслью было, что Замок мило пошутил. Он поморгал, но яркая белая нить пронзала базальтовую кладку и, насколько он мог различить, тянулась дальше. Если бы его бренное тело состояло из чистой энергии, ему не составило бы труда проникнуть за ней следом, но тогда оно не нуждалось бы и в пище.
Он раздраженно хлопнул себя по лбу и громко обозвал болваном. Кто доверяет шести первым чувствам, имея на вооружении седьмое?! Нить указывала, что проход есть, глаза видели стену, руки ощущали ее гладкую, холодную твердую поверхность… и даже пахло здесь камнем! Пахло?! Не такой уж у него острый нюх на самом деле, чтобы уловить запах камня, а это значит, что кто‑то здесь слегка перестарался. Мастерски наведенная иллюзия монолитной стены, вот только камень не пахнет. Даже камнем. По крайней мере в людском восприятии. А вот в драконьем, не говоря уж о гномском, может, и пахнет. Все‑таки мало он, Рэй, знает о драконах.
Он опустился возле стены на колени, приглушил свечение нити пути, чтобы оно не сбивало его с толку, и принялся высвечивать на темной блестящей поверхности стены запутанный узор заклинания. Всякое заклинание произносится в определенном порядке, образуя сложное переплетение нитей Могущества, выполняющих желаемую функцию. Снять заклятье – означает установить этот порядок и смотать клубок обратно так, чтобы на нитях не осталось узелков. Неразвязанные узелки и петли означают неприятности для торопливого волшебника, иногда отнюдь не мелкие. Поэтому он трудился кропотливо, как вышивальщица, пока последняя светящаяся нитка не сползла с панели, тогда иллюзия растаяла, открыв за собой черный провал тоннеля, ведущего куда‑то вниз. Туда же вела и путеводная нить. По центру тоннеля шли две параллельные линии рельсов. Там было темно, и Рэю пришлось зажечь волшебный огонек.
Тоннель провел его в череду смежных пещер, от содержимого которых у него захватило дух. Мясо – целые туши – свежее, как четырнадцать лет назад, башни, сложенные из круглых сыров со «слезой», зерно в бункерах, груды разного рода овощей и фруктов. Хотелось бы ему знать, что за сохраняющее заклятье действует в этих подвалах. Неужели остановлено само время? Несмотря на ощутимый голод, он поспешил миновать эти кладовые побыстрее, он чувствовал, что ему, слишком неопытному, не стоило связываться со столь сложным волшебством: мало ли какой катаклизм вызовет нарушение его структуры. Пусть взять что‑нибудь здесь попробует какой‑нибудь доброволец из свиты.
Тоннель уходил глубже, и Рэй последовал за своим светящимся указателем. Без него он непременно заплутал бы в этих неожиданных поворотах и коридорах, похожих в свете маленького волшебного светильника как близнецы. Его путь шел под уклон, и он терялся в догадках относительно того, что готовилось предстать его глазам. Впрочем, он был уверен, что ему придется преодолеть еще не одну замаскированную под монолит дверь. Так оно и случилось. Он вновь уперся лбом в стену и потратил час или около того, чтобы распутать запирающее ее заклинание, в нескольких хитрых мелочах отличавшееся от первого, для того, должно быть, чтобы не подпустить к тайнам бездаря.
Его встретила глухая мертвая тьма, стены разбежались в стороны, и здесь было сухо, тихо и тепло. Здесь лежала какая‑то важная тайна. Он огляделся, но его глаза не могли пронзить эту плотную, будто бархатную завесу. Тогда он принялся качать из себя энергию, шарик света на острие Листа разбухал и наливался яростным слепящим сиянием, пока Рэй краем глаза не уловил отраженные блики, игравшие на каком‑то препятствии, вставшем на пути света. Это были гладкие базальтовые колонны, в беспорядке разбросанные по огромному подземному чертогу и подпирающие его свод. Капители колонн были увиты гирляндами железных цветов, откованных с мельчайшими подробностями живых оригиналов. Ни одно пятнышко ржавчины не пятнало их.
Форма зала была правильна, как внутренность яичной скорлупы. Света не хватало, чтобы рассмотреть его противоположный конец, а потому Рэй нашел ближайшую стену и двинулся вдоль нее в обход. И только через полчаса обнаружил то, ради чего был выстроен этот чертог.
Приподнятое на несколько ступеней над блестящим полом, там стояло кресло из чугуна. Раньше Рэй никогда не видел его. Он вообще не знал о том, что слова «Черный трон» понимаются буквально и имеют зримое воплощение. Но само по себе существование неудобного металлического стула с подушками из черного мха было для него не очень значительным, отодвинутое на второй план тем, что стояло, лучась и играя, на узорном – в пару креслу – столике. Очарованный волшебной игрой света на его поверхности и в глубине, Рэй, не помня себя, поднялся по ступеням трона, не заботясь о ритуалах и прочей символятине, присел на его краешек и легко коснулся ладонью блестящей холодной округлой поверхности, как коснулся бы женской щеки. Палантир. Ключ к всевидению. Ну или, по крайней мере, к тому, что не смогут или не позаботятся скрыть от него равномогучие противники. Сбылось его второе чаяние. Вторая библиотека. Вместо рядов стеллажей, ломящихся от книг, вместо миллионов страниц, для прочтения которых не хватит и сотен жизней – палантир с его банком данных, управляемый лишь Могуществом своего Хозяина.
Его путь лежал дальше, световод манил его, грозя померкнуть, если он помедлит. Как не хотелось ему отрываться от вожделенной хрустальной игрушки, но он знал, что вернется. О, он найдет другой путь, смешно даже и думать, будто Райан приходил сюда, пробираясь складами и кухнями. Найдет, будь он замаскирован стократ тщательнее.
Оглядываясь, он побрел за своим проводником. Еще одна глухая стена, и еще час… Его успокаивало лишь то, что эта была последней. Доходя до стены, нить обрывалась. Уже овладев техникой, Рэй вскрыл этот запор и отшатнулся, ослепленный яростным желтым сиянием, полыхнувшим из разверстого провала. Свет его огня внезапно встретил множество отражающих поверхностей, и Рэй несколько секунд ожесточенно тер глаза, пытаясь вернуть себе зрение. Потом нагнулся и равнодушно зачерпнул с пола горсть золотых монет. Месячное жалование роты наемников. Взгляд его скользнул, желая измерить хранилище, и не уперся в противоположную стену. Она терялась где‑то вдали, во тьме, куда не достигал свет его фонаря. Вдоль стен, сложенные в штабеля, лежали слитки драгоценных металлов. Пол устилал ковер монет, вывалившихся из истлевших холщовых мешков. Многие тысячи лет Черный трон сваливал в эту секретную камеру свою добычу. Несчитанную, немерянную. Ни один дракон за свою жизнь не скопил бы столько. Золотые кубки и чаши, скипетры, державы и короны давно сгинувших царств, ценимые здесь лишь за их вес, не говоря уже о таких мелочах, как браслеты, кольца и серьги, колье, украшенные драгоценными каменьями, как разноцветными слезами. Бесценные произведения искусства, сваленные в небрежном беспорядке равнодушными руками, словно стыдились самих себя, труда, который затратили когда‑то на них чеканщики, восхищенных взглядов, какими провожали их гордых обладательниц.
– Ну что ж, – сказал Рэй, усмехнувшись, – значит, оружие для меня будут ковать гномы.

Глава 3. БЕЛЫЙ ТРОН ОЗАБОЧЕН

Когда паланкин коснулся земли, Регент Амальрик раздернул занавески и соскочил на землю. Эльфы его свиты, выстроившиеся у носилок в предписанном этикетом порядке, краем глаза пытались разглядеть красоты легендарного Хайпура, таинственного города Белого трона, запретного для всех, кроме членов Светлого Совета, его традиционной штаб‑квартиры, ставки, откуда шло руководство Силами Света в их извечном противостоянии с Тьмой. Амальрик прекрасно их понимал: впервые оказавшись здесь, он тоже все никак не мог налюбоваться его прелестью, доверенной столь немногим, а потом если не привык, – привыкнуть было невозможно, – то как‑то уравновесился сердцем. Как‑никак за его плечами – полторы тысячи лет, тысячу из которых он вхож в Хайпур в качестве главного из его хозяев, а до того состоял в свите прежнего Регента.
Всего лишь около сотни эльфов по всей Волшебной Стране хотя бы приблизительно знали, где находится заветное сердце Белого трона, где собирается Светлый Совет, и все они дали страшную клятву ни под какой пыткой не выдавать доверенного им секрета. Все‑таки в проклятии, вынуждавшем эльфов говорить только правду, были и свои удобные стороны. Ни одно самое чудовищное истязание никому из посвященных не смогло развязать языка. А прочие народы знали о Хайпуре и того меньше.
Амальрик огляделся. Хайпур создан так, чтобы навеки затмить в сердце увидевшего его все иные привязанности. В этом смысле он весь представлял из себя своего рода магический артефакт, и тот, кого приводили сюда, был уже обречен на служение Белому трону.
Масса юной свежей зелени нависала над белыми стенами зданий, выстроенных, главным образом, в виде ступенчатых пирамид, самою формой своей символизировавших устойчивость и стремление к совершенству. Здесь не было улиц в их обычном понимании: лишь тропинки, выложенные белыми плитами, с пробивавшимся меж ними мхом. Хайпур допускал только пешее передвижение. Только естественные звуки ласкали здесь слух: птичий щебет, шорох листвы, журчание струй многочисленных фонтанов, украшенных скульптурными группами, или же, напротив, совсем простых, в виде родника, переполняющего мраморную чашу. Это был во всех отношениях необычный город. Здесь не было постоянного населения, здесь не слышались громкие голоса, его не оскверняли жители и их суетливая деятельность, и если Амальрику и его спутникам кто‑то попадался на дороге, он был уверен, что это посвященные, прибывшие сюда для медитаций и поисков дальнейших путей к совершенству. Тримальхиар Клайгелей тоже был Белым, но в нем было слишком много суеты, слишком много жизни, он строился слишком для насущных нужд. Он был слишком светским, слишком известным и доступным агрессии. Так что не в нем, а именно в прохладном священном Хайпуре располагалась постоянная резиденция Совета, собранного на этот раз по инициативе Амальрика в своем минимальном составе. То есть, сюда явился лишь он сам как представитель свободного народа эльфов, чье участие, собственно, и делало Совет Светлым, и Джейн, правящая принцесса Белого трона, его официальная глава.
Большинство пирамид ничем не отличались одна от другой, и лишь руководствуясь Могуществом, как это делали волшебники, или же тысячелетним опытом, как привык он сам, можно было выбрать среди густо занавешенных зеленью, чуть просвечивающих мраморной белизной в высокой траве тропинок нужную, ведущую к нужному месту.
Свита осталась на пороге пирамиды, рассевшись на специально расставленных здесь скамьях, готовая воспрепятствовать любому, кто, не будучи членом Совета, тем не менее дерзнет вмешаться в его ход.
Амальрик спустился вниз по узкой, несколько раз круто поворачивающей лесенке. Пирамида внутри была полой, и весь ее многоступенчатый короб представлял собою лишь свод огромного подземного зала, где его уже ждала леди Джейн.
Здесь было достаточно света благодаря тому, что в ступени пирамиды, в их обращенную к небу, а потому невидимую с земли грань были вмонтированы окна. Спускаясь в зал, Амальрик сделал привычный ритуальный жест, коснувшись двумя сомкнутыми перстами своего лба, губ и сердца, и завершив всю эту серию прикосновением к исполинскому хрустальному шару, мимо которого лежал его путь, символизировавшему победу объединенного Могущества Белого трона над самой прежде неукротимой природой. Там, внутри шара, бесновались свирепые плененные метели, изысканные ледяные узоры покрывали его внутреннюю поверхность, а в Волшебной Стране стояло вечное лето.
Принцесса Белого трона сидела за большим круглым столом, рассчитанным на двенадцать персон – именно таково было точное число членов Совета, и поднялась навстречу эльфу. Длинная мантия из белого льна, расшитая золотыми цветами, была наброшена на ее плечи, ниспадая до пят и с шелестом скользя вслед за ней по плитам, устилавшим пол. Амальрик молча смотрел на нее некоторое время и не испытывал при этом никаких чувств: за полторы тысячи лет он пережил свои эмоции, все, кроме, пожалуй, тревоги. Когда‑то он очень хотел, чтобы именно Джейн заняла трон. По разным причинам. Не годилось оставлять Совет без главы, а из тех людей, что в силу белизны могли на этот пост претендовать, Клайгель был в том, другом своем мире, а леди Риз, мать Джейн, не желала обременять себя общественными обязанностями. К тому же оба эти кандидата были крайне неудобны и хотели тратить Могущество лишь по своему личному усмотрению. Леди Джейн, которой тогда исполнилось лишь двадцать, представлялась ему куда более сговорчивой или, по крайней мере, пластичной, но должности распределились вопреки его приоритетам. Клайгель вернулся, и хотя в победе Светлых и установлении долгожданного благодатного мира была его непосредственная заслуга, Амальрик все‑таки считал, что, заперевшись у себя в Тримальхиаре и ни разу за семь лет не появившись в Хайпуре, он непростительно пренебрег титулом и налагаемыми им обязанностями, которые лично сам он, Амальрик, в мирное время считал чисто номинальными.
И до чего же все‑таки жалка эта смертная порода! Стоило называться принцем, чтобы быть им фактически какие‑то глупые семь лет! После чего Клайгель попросту умер, – даже по приблизительным подсчетам Амальрика, путавшегося в продолжительностях жизней различного рода смертных, сделал он это непростительно рано, – а трон заняла Джейн. Но, честно говоря, это была совсем не та Джейн, какую он хотел бы здесь видеть. Он смотрел в лицо женщины тридцати с небольшим лет, очень похожее на лицо ее матери. Не тонкостью черт и красотой, которыми не отличалась Риз, и которые она, по всей видимости, унаследовала от отца, Рамсея, но выражением спокойной уверенности в своих силах и в собственной белизне, которая, как он помнил, была досадной чертой всех встретившихся ему за долгую жизнь Белых. Интересно, недоумевал он, как можно быть хоть в чем‑то уверенным столь непоколебимо, прожив на свете каких‑то тридцать лет?
Он поклонился ей с горделивостью значительной персоны, прочитав в ответ на ее, казалось бы, неподвижном лице уважение и неприязнь. Он привык и к тому, и к другому. Прочие члены Совета неоднократно высказывали ему более или менее обоснованные претензии, и он, разумеется, понимал, чем они раздражены: тем, что присутствие в Совете эльфа – а тем более одного и того же эльфа – священно и неколебимо. На том держится Совет. Он находил утешение в том, что все, что им делается, делается на благо эльфов. Но Джейн не упрекала его никогда, она никогда не спешила высказать все, что имеется у нее на уме, и потому он считал ее почти равной себе и опасался.
– Ты встревожен, – сказала она утвердительно, хотя он знал, что его лицо бесстрастно, словно алебастровая маска. – Твоя тревога касается нас всех?
– Пока не знаю, – отвечал Амальрик, садясь на свое место, на высокое кресло, устроенное с таким расчетом, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами высокорослой принцессы.
– Но если моя тревога обоснована, то все мы рискуем в самое ближайшее время обнаружить себя сидящими в одной большой вонючей луже.
Его собеседница позволила себе мелькнувшую в углу рта усмешку, ничуть не смягчившую неприязненное выражение ее глаз.
– Как часто ты проверяешь Черный Замок? – спросил Регент, щелкнув ногтем по хрустальной поверхности палантира, миниатюрной копии Шара Зимы, стоявшего посреди стола.
– Я всегда полагала, что эта территория – место твоих жизненных интересов.
– Мне бы твое Могущество, – медленно сказал он. – Так – насколько часто?
– В лес я заглядываю где‑то раз в месяц, – ответила принцесса. – Там тихо. А сам Замок опутан такой тьмой охранных и блокирующих заклятий, что через палантир туда не пробиться. Это все равно что блуждать наощупь в черном тумане. Даже если там нет никого, само место весьма успешно противостоит наблюдению. Сказать по‑правде, попытавшись прорваться пару раз, я бросила это безнадежное дело.
– Ты ничего не могла там РАЗГЛЯДЕТЬ, – задумчиво сказал Амальрик, – но ты могла бы ПОЧУВСТВОВАТЬ, если бы там что‑нибудь изменилось?
– Почти наверняка, – согласилась Джейн. – Но что произошло, и почему именно сейчас и с такой секретностью от прочих?
– Потому что я не уверен. Произошло событие, которому я не могу подыскать объяснения. Мне не хотелось бы раньше времени поднимать шум, тем более, что это может повредить как моей личной репутации, так и имиджу руководимого мною народа.

Ее заинтересованность была пока еще очень легкой. Она знала о том, что ему известно о ее неприязни, и уважала его за то, что он никак не реагировал на нее. В сущности, она была уверена, что для него она – очередная однодневка, по злой прихоти одаренная Могуществом, имея которое сам он мог бы достичь высот, не снившихся ни одному честолюбцу. Но этот эльф не знал ни зависти, ни обиды, ни привязанностей. Интересно, подумала она, а доступен ли он страху?
– У меня пропали эльфы, – сказал Амальрик.
Тонкие брови Джейн шевельнулись.
– Ваш народ никогда не сидел на месте. Мало ли куда поманили их мечты и звездный свет.
Амальрик покачал головой.
– Они не были частными лицами. Пропала караульная группа, несшая дозоры на одном из участков границы с землями, ранее контролировавшимися Черным Замком. Эти эльфы не могли покинуть пост под влиянием мимолетного настроения. Их пропажу обнаружил смежный пост, но по меньшей мере двое суток граница оставалась открытой. Мы не смогли даже выяснить направления их движения: как ты знаешь, эльфы не оставляют следов.
– Когда что‑либо или кто‑либо пропадает таким образом, у людей принято говорить: «Эльфы унесли», – хмыкнула Джейн.
– Шутки здесь неуместны, – отpубил эльф. – Разумеется, была снаряжена поисковая группа.
– В каком направлении?
– В том, что считалось самым опасным. И вот что я скажу тебе, принцесса. Они тоже не вернулись.
– В таком случае, я полагаю, направление было выбрано верно.
– Я потерял семьдесят эльфов! В мирное‑то время. Ты должна понимать, что даже если мой народ не упрекает меня, то за него это делает моя совесть.
Джейн подумала о том, что никогда не была уверена, есть ли она у него вообще, а если есть, то действует весьма избирательно, а также о том, что если за свои полторы тысячи лет этот пройдоха, вращаясь в высших сферах политики и магии, и не научился читать мысли, то уж выражения глаз и лиц не представляют для него тайны.
– И каковы были твои дальнейшие шаги? – поинтересовалась она.
– Я утроил охрану границы, объявив в том районе чрезвычайное положение, и поспешил известить тебя. Что, если эта гадина вновь поднимает голову?
– Искренне надеюсь, что тревога – ложная, – сказала Джейн. – Все‑таки Александр Клайгель послал их в хороший нокаут, а ты, практически, добил лежачих.
– Я не думаю, что ты ставишь мне это в вину, – усмехнулся эльф. – И все же Черный Замок есть то, что он есть. Я хотел бы просить тебя о помощи.
– Ты лучше настроен на своих эльфов, – возразила Джейн, кивая на палантир.
– Ты одолжишь мне энергию?
– Разумеется.
Она сняла блокаду, и Амальрик зажмурился от почти чувственного удовольствия, заколыхавшись в теплых волнах идущей от нее эманации Могущества. Он мог принимать еще и еще, впитывая его каждой своей клеткой, купаясь в его благодатном потоке… если бы знал, что с ним делятся охотно.
– Благодарю, – коротко сказал он, и блокада была водворена на место. Джейн подвинула к нему хрустальный шар, Амальрик коснулся его подушечками пальцев, которые покалывало бурлившей в нем Силой. И шар отозвался, засветившись растущей в глубине его искрой, брызнувшей через минуту безумным зеленоватым сиянием. Смотря сквозь полусомкнутые ресницы, он вплел свою волю в питавшее палантир Могущество, и там возникла картина осеннего леса. Джейн склонилась над плечом Регента, тоже весьма заинтригованная, куда могли бесследно пропасть семьдесят эльфов.
Магия – коварная штука. Одно из основных условий техники ее безопасности – ставить вопросы корректно. И Джейн не сомневалась, что сейчас они видят то место, что непосредственно связано с исчезновением караула или поисковой группы.
Они не исчезли, оказывается, так уж бесследно. Более того, следами была испещрена и взрыта вся прогалина, покрытая толстым слоем палой листвы. Но, духи земли и неба, что это были за следы! Бросив взгляд на Амальрика, она увидела, как сразу осунулось его белое лицо, не имевшее иных признаков возраста, кроме темных бездн полуторатысячелетних глаз.
Он сместил фокус, и в палантир вплыл чудовищный, дочиста обглоданный скелет с ребрами, подобными шпангоутам крупной ладьи. Кое‑где свисавшие с костей свежие сухожилия свидетельствовали о том, что смерть настигла его относительно недавно.
– Мои эльфы, разумеется, защищались, – пробормотал Амальрик. – Им удалось прикончить вот этого, обглоданного своими же. Но ты же видишь, принцесса, сколько их тут было!
Джейн мельком оглядела поляну, отметив еще несколько своеобразной формы черепов.
– Эльфийских останков я здесь не вижу, – сказала она.
Амальрик дернул худыми плечами.
– У нас слишком тонкая кость. Нас не обгладывают, а пожирают прямо так, живьем раздирая на куски. Какая это, должно быть, была жуткая ночь!
И он был прав. Даже человеческий глаз Джейн различил на роскошном осеннем ковре более темные пятна, такие, какие оставляет только теплая кровь антропоморфных. И там было тихо‑тихо.
– Неужели ты выморил их не всех?
Амальрик усилием воли удержал себя от того, чтобы шарахнуть кулаком по белой столешнице.
– Ах как бы я хотел, чтобы палантир обладал способностью показывать не только настоящее, но и прошлое! Какой негодяй разворошил это осиное гнездо?! О, если бы мне его увидеть, я бы знал, кого назвать своим врагом на все оставленные мне Создателем годы!

Джейн всем телом вздрогнула, отодвинулась от Амальрика, села и положила руки перед собой, сплетя пальцы в замок. Палантир погас. Эльф обернулся к ней, увидев, что ей есть что сказать.
– Сколько лет прошло после того, как ты пытался убить… – она осеклась, не стоило сейчас цапаться с союзником, – как вы обрели новую Королеву?
– Десять по пересчету на триста шестьдесят пять дней, – незамедлительно отозвался тот, не упустив, однако, ее оговорку.
– Тогда сейчас ему двадцать три? Неужели Санди вернул его?
Амальрик, я могу ошибаться, но, кажется, я знаю, кто взял под свою руку Цитадель Зла. Твоего врага зовут Рэй.
– Не знаю я никакого Рэя! – в сердцах вскричал Регент.
– Знакомься. Были времена, когда ты и Бертрана не знал. Ты имеешь дело с единственной ошибкой Александра Клайгеля. Этого волчонка не следовало оставлять в живых. И уж во всяком случае ему нельзя было позволить вернуться!
– Кто такой этот Рэй?
– Это молодой мужчина, четырнадцать лет назад произнесший в твой адрес те же слова, что ты только что произнес в его. Это твой личный враг.
Амальрик кивнул.
– Выкормыш Черного трона и к тому же, как я понял, объявивший себя его принцем? Во всяком случае таковым считаешь его ты. Что переводит его в разряд общих врагов Совета. Я не прав?
– Прав.
– Так что же, десять лет назад вы держали его жизнь в своих руках… и не предприняли ничего?
Джейн отвела глаза.
– Это все Санди, – сказала она. – Ты же его знал. Это же была воплощенная ходячая совесть. Как ты думаешь, его приятно было иметь врагом?
– Ты его любила, – сказал Амальрик. – Ты замужем за другим мужчиной, но ты никогда не любила его так, никогда не отдавала ему того, что могла бы отдать Клайгелю. Надо же, всех прочих тебе удалось обмануть. Даже его самого?
– Это не лежит в сфере жизненных интересов эльфов, – огрызнулась Джейн. – Санди способен был догадаться очень о многом. Но, так или иначе, я рада, что на моей совести нет смерти ребенка, даже этого маленького чудовища.
– Ваше безумие заразно, – фыркнул эльф. – Я знаю, что значит быть хорошим эльфом: не поступать во вред собственному народу. А что значит – быть хорошим человеком?
– Мы слишком многое основываем на предположениях. Рэй еще не заявил о себе. Может быть, он тут и ни при чем.
Амальрик долго и выразительно посмотрел на нее.
– А как насчет преступной халатности?
– Знаешь, кого мы должны предупредить в первую очередь? – ее точеный профиль белел в полумраке зала. – Тримальхиар. Я сама туда поеду. Рэй может возникнуть там. Он мстителен, и все‑таки именно Саския Клайгель настояла на том, чтобы он покинул Белый город.
– Ты… о ней беспокоишься?
– И о ней тоже, – ответила принцесса, борясь с желанием высказать этой твари, полной ядовитого сарказма, все, что она о нем думает. – Но в первую очередь – о своем наследнике. Артур Клайгель – следующий в очереди на трон.
– У тебя нет своих детей, – бесстрастно сказал Амальрик. – И потому ты любишь его сына, даже если мать – другая.
– На твоем месте, господин Регент, – парировала Джейн, и улыбка удовольствия окрасила ее порозовевшее лицо, – я больше была бы озабочена тем, что из всех жителей Волшебной Страны самые дружеские отношения с этим исчадием ада – у твоей Королевы.

* * *

Она простилась с Амальриком и на следующий же день покинула благословенный Хайпур. Путь ее лежал в Тримальхиар. Одетая, как и в былые времена, в мужское платье, с волосами, убранными под широкополую шляпу, она скакала верхом через светлые чистые леса, сопровождаемая взглядами остававшихся невидимыми для нее эльфийских патрулей, всегда готовых прийти ей на помощь, буде та понадобится, и тревожными оглядками полудикой местной нечисти, которую побеспокоил стук копыт. Они никак себя не проявили, и все вокруг было тихо. Слишком тихо, чтобы эта тишина успокаивала. Джейн была склонна к обостренному восприятию, и покой леса казался ей зловещим, предгрозовым. Но путь ее был недолог. Доскакав до ближайшего порта на Дайре, она воспользовалась услугами одного из принадлежавших ей торговых судов и через три дня спокойного плавания вниз по течению высадилась в порту Тримальхиара.

* * *

Сэсс сидела напротив нее, как недавно – Амальрик, и обе женщины не сводили друг с друга настороженных испытующих взглядов. Почти ровесницы, подругами они не были никогда. Может, Джейн и удалось оставить в заблуждении относительно своих чувств Александра Клайгеля, но уж никак не его жену.
Все такая же стройная, такая же свежая, как десять лет назад, с каскадом рыжих кудрей, стекавшим по ее плечам и спине, убранных только со лба и прихваченных на затылке золотой шпилькой, истинная Королева эльфов, которой, казалось, само время не указ, она пренебрегла течением прошедших десяти лет. Вот только улыбки не было ни на губах ее, ни в летнего, зеленого цвета глазах. Одета леди Тримальхиара была в свободный черный шелк и не носила украшений. И желание нравиться, столь присущее ей в юности, уже не сквозило в каждом ее движении. Траур души. Верность почти лебединая. Лишь существование сына удержало ее здесь. Джейн хорошо знала, что после отлета Александра Могущественные любого толка стали нежеланными гостями в Тримальхиаре, хотя никто не посмел бы сказать, что леди обошлась с кем‑то неучтиво или, того более, причинила кому‑то вред.
– Я подозреваю, – сказала Джейн, – что Рэй вернулся.
– Это не новость, – тут же равнодушно откликнулась Сэсс. – Я видела его. Санди позвал его три года назад… тогда… и надо отдать ему должное, он ни дня не помешкал.
Ну вот, они‑то гадали, а домашняя клуша, которой все безразлично, держала эту тайну в руках и не знала, на что ее употребить.
– Что ты о нем скажешь?
– Красавец, – усмехнулась леди Тримальхиара. – Куда до него Райану.
– Ты говорила с ним? Как он настроен? Куда он собирался и насколько он могуществен?
– Давай раз и навсегда объяснимся, Джейн, – устало сказала ей Сэсс. – Увольте меня от ваших игр. Меня и Тримальхиар. Я – в стороне. Я не Могущественная и не принадлежу ни к одному из враждующих лагерей. Разве не достаточно Совету того, что вы отнимали время моего мужа, которое иначе он проводил бы со мной?
– Ты не Могущественная, – согласилась Джейн. – Но ты была женой Могущественного, и ты – мать Могущественного. Это к чему‑то обязывает. Ты не сможешь спрятать Артура от жизни, и уж тем более ты не спрячешь его от самого себя. Если Рэй овладел Черным Замком, то близится война, и какую же сторону тебе, леди Тримальхиара, вдове одного принца Белого трона и матери другого, придется принять?
В широко распахнутые окна Замка Клайгель дышал май, его вторая половина. Джейн всегда было в этом городе очень хорошо. Очень спокойно. Лучше, чем в Хайпуре.
– Какую сторону, говоришь? – прошептала Саския Клайгель. – Твой коллега Амальрик пытался убить меня из «высших» интересов, а ненавистный тебе Рэй спас мне жизнь… Хотя я предпочла бы не платить столь высокую цену. Может быть, я и не смогу уберечь Артура, но я, во всяком случае, попытаюсь. Мой муж положил жизнь на то, чтобы поднять этот город из праха, так неужели же я позволю, чтобы спустя всего три года после его смерти вы снова привели сюда войну? Чтобы вы снова опрокинули все это? Ты была самым преданным другом Санди, я это признаю, ты была его вторым «я», и он доверял тебе как никому. Но если ты еще раз заведешь со мной разговоры относительно войн, Могущества, сторон, я попрошу тебя больше никогда сюда не приезжать. Если же ты станешь настаивать, я вместе с Артуром покину Волшебную Страну.
Она взглянула на ошеломленную ее страстью Джейн и более спокойно добавила:
– Утешься тем, принцесса, что и Рэй получил бы такой же ответ. Разумеется, насколько это будет во власти моего влияния, в Тримальхиар я его не пущу.

Глава 4. МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

А вот машины Перехода, сотворенной Артуром Клайгелем, еще тем, первым, и вывезенной Бертраном из развалин Тримальхиара в памятном Рэю подвале не оказалось. Там было пусто: ни книг, ни самого оборудования. Даже пыли, и той оказалось меньше, чем в прочих помещениях Замка. Рэй догадался, что пока он отсутствовал, Александр Клайгель переправил принадлежащее ему по праву наследство в Тримальхиар. Надо сказать, он не обиделся. Даже если бы эта штука не принадлежала Клайгелям изначально, принц Белого трона имел полное право объявить все обнаруженные в Замке ценности трофеями победителя и, с точки зрения Рэя, подобные претензии считались бы вполне обоснованными. Ему немного взгрустнулось, когда он не обнаружил на прежнем месте сверкающего великолепия ее зеркал, никеля, шаров из молочного стекла, украшенных тиснеными вензелями. Ее исчезновение было как еще одна оборвавшаяся ниточка, ранее связывавшая его с детством и с тем человеком. Но в то же время он подумал, что если бы она обнаружилась тут, он, скорее всего, просто сломал бы ее сам. Слишком заманчивой казалась эта приоткрытая дверка в другой мир, а Рэй был из тех, кто сжигает мосты. Ей место в Тримальхиаре. А он, Рэй, плоть от плоти, плод от ветви Волшебной Страны. Его место здесь.
Взяв бразды правления в свои крепкие руки, он столкнулся с катастрофической нехваткой времени решительно на все. Но, принадлежа к породе людей деятельных, он предпочитал не плакать над возможными трудностями, а решать проблемы по мере их возникновения или же находить исполнителей, с которых можно будет спросить. Он разыскал все с детских лет знакомые ему источники в здешних лесах и щедро подпитывал своих подданных, день ото дня становившихся все живее и сообразительнее.
У него было несколько дней, пока оставался открытым участок границы в том месте, где он прошел, и он – опытный солдат и, несмотря на молодость, умелый военачальник – не преминул воспользоваться предоставившимися ему возможностями. Он послал летунов, щедро напичкав их энергией, с устными – на случай перехвата – сообщениями, назначив две чрезвычайно важных для него встречи. От того, с каким вниманием отнесутся адресаты к его просьбе, зависело очень многое. А в первую очередь – мера престижа занимаемого им трона. Те, о встрече с кем он просил, не знали его лично. Они могли пренебречь им или промедлить. То и другое означало в сущности одно и то же: его считают слабым, и ему придется завоевывать себе авторитет. Поэтому почти двое суток Рэй нетерпеливо ждал вестей о своих посольствах.

* * *

Первым прибыл гоблин. Это было крупное антропоморфное существо, ниже Рэя на каких‑нибудь полголовы, но практически в два раза шире. Как и ожидал принц, этот сумеречный народ, традиционно расположенный к Злу, безусловно был заинтересован в союзе с Черным троном. Годы упадка Цитадели Зла и для них не прошли даром, торжество Светлых вынудило этот в принципе кочевой народ мигрировать на северо‑восток, в тундру, в места сурового климата, близкие к владениям Снежной Королевы. Погибший Райан совмещал в своем лице титулы принца Черного трона и Короля гоблинов, хотя сам не принадлежал к этой лишь отдаленно напоминающей людей породе. После его гибели свято место не осталось пусто, и после непродолжительных, но весьма кровавых разборок Королем, как это водится у примитивных народов, провозгласил себя вот этот самый большой и сильный. В течение многих лет он оберег себя и свой титул от честолюбивых конкурентов, а потому заслуживал внимания. Так его рассматривал Рэй, а вот как он сам рассматривал Рэя, еще предстояло выяснить.
Вопреки ожиданию, он не стал бурно протестовать и размахивать своим боевым топором в ответ на предложение принести вассальную присягу. За его спиной, тесно, плечом к плечу, стояла многочисленная свита из длинноруких плосконосых воинов его породы, и, чувствуя их поддержку и окинув равнодушным взглядом разношерстную толпу обитателей Черного Замка, он сказал Рэю:
– Хай! У тебя меньше народа, чем у меня, и мои – опытные воины. Почему я должен подчиняться тебе, а не ты – мне?
Рэй поднял перед собой руку и разжал кулак.
– Поэтому, – коротко ответил он. – Согласен?

На смуглой мозолистой ладони бывшего кондотьера белел маленький кусочек мела. Рэй приглашающе улыбнулся.
У него никогда не было открытой располагающей улыбки, хотя прекрасным его зубам мог позавидовать любой хищник. Он мало кого уважал и почти никому не доверял. Он был не добрым, но честным. Улыбка для него означала сознание собственной силы, демонстрацию собственной уверенности, приглашение к состязанию, и выглядела она ожидающе, составляя пару с его холодными, настороженными глазами. Словом, это была именно та улыбка, какой можно расположить к себе гоблина.
– Хай! Согласен, – кивнул гоблин, блеснув красноватыми глазами.
Рэй не стал на него обижаться, в конце концов у него тоже могли быть амбиции, и ему тоже стоило дать попробовать. В сопровождении толпы заинтересованных болельщиков принц и Король прошествовали к украшавшему двор исполинскому пню. На языке Черного Замка кусочек мела означал приглашение к армрестлингу, и это было то, что надо, когда ищешь сильнейшего и желаешь обойтись без кровопролития.
Рэй мелом прочертил линию, противники веско уселись на услужливо подставленные им чурбачки, утвердили на гладкой поверхности локти, расположив их строго на черте, и соединили ладони, крепко переплетя пальцы.
Сразу стало ясно, что гоблин собирается воспользоваться наиболее очевидным из своих преимуществ, а именно – весом, и внешне у Рэя не было против него шансов. Но опыт Рэя в Школе Меча тоже дорогого стоил. Он не привык уступать никому. Для него попросту не существовало такой вещи как изначальное превосходство противника. Еще в детстве он безрассудно кидался на обидчиков, и ни их численность, ни вес, ни возраст никогда не рассматривались им как преимущество. Это продолжалось до тех пор, пока они не стали с ним считаться. Уже в тринадцать лет Барнби Готорн обнаружил у доверенного его попечению волчонка исключительную способность загонять себя в «красный коридор», способность заставлять себя делать то, что ты должен делать, невзирая ни на какие условия, в полнейшей отключке от диктата разума, не зная «не могу» и концентрируя на сиюминутном действии запас не только настоящих, но и будущих сил. Рыцарь Готорн по доброте душевной старался вразумить воспитанника, стращая его, что во время одного из подобных развлечений Рэй свалится с разрывом сердца, но искушение побеждать ВСЕГДА было для мальчика, а позднее – юноши, слишком сильно.
Его рука стояла неподвижно, как вбитый в пень стальной прут, смять который не в силах даже могучая гоблинская хватка. Не сказать, чтобы это было легко, но Рэй попросту заставил себя ничего не чувствовать. Обнаженная до плеча гоблинская лапа вздулась от усилия почти вдвое и мелко тряслась от напряжения: сказать, что Король был потрясен – это ничего не сказать. Он пытался давить еще и еще, все туже стискивая кисть, в которой тонкие твердые пальцы Рэя утопали, как в подушке. Находясь на пределе своих физических возможностей, Рэй, тем не менее, полагал, что способен это выдержать. Быть на пределе – это ведь совсем не то, что перешагнуть предел. Если гоблин не смял его в первую же минуту, то дальнейшее уже работало на него. Предоставив сопернику атакующую позицию, Рэй как бы со стороны наблюдал, как тот пыхтит, дуется и тратит огромные силы на выдавливание из себя же новых сил. Это было все равно, что, не пробив с первого удара головою каменную стену, попытаться ради пущей эффективности сделать это с разбегу. Хватка гоблина не причиняла ему физической боли: величина лапы и ее мясистая мягкость оказались для гоблина врагами. Изумленный Король гоблинов перевел взгляд с кисти своего противника, представлявшей для него практический интерес, на его глаза, чтбы убедиться, что в деле нет никакого подвоха, что против него сидит молодой принц из породы людей, а не подставленное в последний момент и специально выведенное для подобных забав чудовище.
Ему не стоило этого делать. Встретившись с Рэем глазами, он попался. Зеленые тигриные глаза смотрели на него холодно и спокойно, как на букашку в увеличительное стекло, пронзая насквозь всю его подернувшуюся излишним жирком тушу, рассматривая и отбрасывая, как ничтожные, мысли, гулко, как мухи, носящиеся в его пустом черепе. Этот человек его превосходил! И в тот же миг стальные тонкие пальцы, бывшие до того неподвижными, впились в его плоть. Плоть гоблинов малочувствительна к боли, но все же не в том случае, когда ее скручивают железные тиски, а именно это, как показалось Королю, и происходило с ним. Его мышцы внезапно стали ватными, рука дрогнула и поползла вниз. И все это время он находился в плену этих равнодушных жестоких глаз. В которых полыхнула молния торжества лишь в тот момент, когда его, Короля, рука была звонко припечатана к пню. Он с воплем вскочил, его обвисшая лапа была почти парализована, и другой, левой, он шарил на поясе, пытаясь быстро достать неудобно теперь подвешенный топор, а в глаза его уставились три клинка: два ярких, зеленых и колючих, бывших глазами Хозяина, а третий – с солнечным зайчиком на лезвии – длинный нодати, выхваченный с редкостной даже для опытных бойцов быстротой.
– Эй, парень, – сказал Хозяин, – я выиграл честно?
И гул голосов за спиною падшего Короля ответил утвердительно.
– Как твое имя? – спросил Рэй.
– Удылгуб, – отвечал тот, сломленный и посрамленный.
– Не вешай нос. Ты будешь командовать своими людьми, я же буду приказывать только тебе. Без обид?
Тонкий и острый, принц протягивал ему руку. Раскрытую ладонь той руки, в силе которой ему позволили убедиться. Удылгуб протянул левую, не в силах заставить подняться правую, повисшую, как плеть.
«В одном мизинце его, – угрюмо рассказывал он потом своим у походного костра, – сила десяти таких, каким ему, судя по взгляду, следует быть. / Что было, кстати сказать, чистейшей воды преувеличением, но ведь должен же он оправдаться! / Но это – не главное. Главная сила у него во взгляде. Зеленоглазый, черт, и такой от него исходил пронзительный холод, что я, клянусь всеми духами земли и неба, уже чувствовал, что каменею. Он не то что руку мою повалил, он на лопатки меня этим своим взглядом положил. Смотрит он на меня и сквозь меня, и куда, черти его знают, направлен этот взгляд? Право слово, сущий он василиск, этот наш новый принц.»

* * *

А вот гном припозднился. Рэй даже думал, что он вообще не придет. Ему знакома была вальяжная неторопливость и вескость этой породы, и он переживал, потому что эта встреча была более важна, чем предыдущая. Гоблина передавить – дело нехитрое, а вот убедить гнома вступить с тобой в деловые отношения… И потом, кто знает, сколько эти ремесленные короли будут раздумывать? Граница не могла быть открытой вечно, а он пока еще не был готов прорвать ее силой.
Но он пришел. В четыре фута ростом, округлый, как обкатанный ледником валун, в сопровождении десятка родственников, схожих с ним лицом и повадкой. Их бороды были заплетены в косы и заткнуты за пояса, брови опалены. Рэй знал, что гномы не пользуются услугами ездовых животных. Они предпочитали пеший ход и развивали в нем значительную скорость, даром что были приземисты и коротконоги. Их выносливости и камень мог позавидовать, и, честно говоря, Рэй не рискнул бы состязаться в марафонской ходьбе даже с самым хилым представителем этого уважаемого племени, да и армрестлингом перед кузнецами не стоило щеголять.
Из всех народов Волшебной Страны более всего испокон веков Черный трон заигрывал с гномами. Гоблины – те были свои, им просто некуда было бы деться, если бы они отказались служить Тьме, очень уж дурной они пользовались репутацией. Никто не хотел иметь с ними дела, а сами они способны были обеспечить себе лишь примитивное существование. Было еще множество различных пород вроде троллей, василисков и даже довольно многочисленных гарпий, ни на что, кроме Зла не годных, традиционно склонных к нему. Гномы же попадались разные. Умные Владыки в незапамятные времена осознали, что мастерство гномов способно служить вящей славе тронов куда эффективнее, нежели их военное искусство, хотя с воинскими достижениями гномьего пешего строя не раз пришлось познакомиться и тем, и этим. Лично Рэй считал, что пусть лучше один гномий мастер скует сотню добрых мечей, чем раскроит своим топором пару‑другую голов. Каждый должен делать свое дело. А фантазия их не знала пределов, они могли вооружить любую по качественному составу армию, они могли подобрать оптимальный доспех и снаряжение для любой самой фантастической твари. Они строили и укрепляли замки, мастерили осадные и оборонные механизмы. Брали дорого, но дело того стоило.
Разумеется, и среди них встречались более склонные к Добру, нежели к Злату, и эти уже шли в разряд врагов. Но были и менее щепетильные, хотя отнюдь не менее искусные. В конце концов, они зарабатывали своим ремеслом.
Именно из таких был этот пришлый гном. Он от всей души работал на того, кто ему платит. Рэй пригласил его в свою комнату, жарко натопленную – гномы привыкли к жаре в своих подземных жилищах, возле пылающих горнов, и плохо переносили холод поздней осени. Дипломатичный хозяин не преминул поблагодарить гостя за перенесенные тем ради их встречи неудобства. Гном ответил на благодарность снисходительным кивком, прекрасно понимая, как Рэй в нем заинтересован. Огни камина отражались в его круглых черных глазах. Глубоко ошибался тот, кто считал, что гномы ценят золото превыше самоуважения.
После того, как сдержанные приветствия с тщательно подобранными словами и не менее тщательно подобранными интонациями были произнесены обеими сторонами, наступило краткое увесистое молчание. Гном и принц маленькими глотками потягивали горячее красное вино с гвоздикой и перцем и наблюдали друг за другом.
– Ты мне нужен, почтенный Крамар, – сказал наконец Рэй.
Тот кивнул.
– Я догадался, – улыбка шевельнула его усы. – Но я нужен многим.
– Конечно. Но ты пришел. Тебе нужны ли их плуги, бороны и лопаты? Мир – одно разорение для гномов, не так ли?
Гном молчал, его глаза мерцали.
– А что можешь предложить мне ты?
– Крупный военный заказ.
Это была хорошая наживка. Можно было просчитывать расстановку сил, которая пока, очевидно, складывалась не в пользу Черных, можно было упомянуть о благословении мирной поры, о радостях созидательного труда… Но вряд ли, получив приглашение из Черного Замка, гном мог заподозрить, что там заинтересуются плугами, боронами и лопатами. Теперь, когда были произнесены два этих весомых слова – «военный заказ» – все прочее становилось эфемерным. Гнома нельзя принудить к союзу, но его можно купить.
Крамар подчеркнуто выразительно обвел глазами скромную комнату принца, словно насквозь пронзая взглядом массивные перекрытия Замка.
– Большие заказы стоят дорого, принц, – сказал он. – Не в обиду, чем вы будете платить? Я не работаю в счет будущих побед.
Он рассматривал через разделяющий их низкий столик худощавого высокого юношу с выразительным дерзким лицом. В нем было много силы, той, человеческой силы, что не растягивается на столетия, а, как нефть, раз выплеснувшись, оставляет свое клеймо на лице вечности, сгорает сама и в своем жарком пламени сжигает столь тленную жизнь своего владельца.
Взгляд Рэя повторил траекторию взгляда Крамара, и уголки его рта шевельнулись ровно настолько, чтобы тот заметил эту мимолетную гримасу.
– Это вторстепенно, почтенный Крамар. Не стоит пенять мне на то, что я кинулся поднимать трон, не починив перед тем декораций. Мне нужен стальной меч, а не шелковые занавески.
Он выдвинул ящичек стола, вынул из него блеснувшую в свете камина вещицу и протянул ее Крамару. Покрытая ожогами рука гнома ласково коснулась слитка.
– Пять фунтов, – сказал он, прикинув на ладони. – По параметрам соответствует золоту.
– Ты полагал, я захочу тебя обмануть?
– В твоем положении это было бы неумно.
– Скупой платит дважды, Крамар.
– И как много подобных вещиц в твоем распоряжении?
– Достаточно, чтобы оплатить заказ. Я, разумеется, знаю цену, хотя согласен, что в данном случае следует сделать надбавку за особые обстоятельства.
Крамар положил брусок на стол перед собой.
– Сейчас я предполагаю обсудить размер упомянутой тобою надбавки, – сказал он.

* * *

Обычно белое, лицо Амальрика стало землистым, когда ему сообщили последнюю новость. Он ушел в свою палатку, опустив за собою полог и решительно запретив беспокоить себя. Эльфы, стоявшие на страже, видели, что всю ночь у него горел свет, а потом, показавшись на пороге, Регент потребовал к себе клетку с почтовыми голубями. Стражи насчитали одиннадцать белых птиц, взвившихся над дымовым отверстием его шатра, и кое‑кто догадался сопоставить их число с числом членов Светлого Совета.
Первой через два дня прискакала принцесса, леди Джейн. Потом появился Вальдор, воспользовавшийся речным путем вверх по Дайре, затем порознь пришли единорог и кентавр, каждый – своим ходом, а напоследок сборище пополнилось двумя людьми, героями, вышедшими по своим богатырским делам в отставку и приглашенным в Совет из уважения к их прошлым заслугам. Прочих решили не дожидаться, очень уж горячим становилось это дело.
– Ты ждала, когда он заявит о себе, – сердито сказал Амальрик Джейн. – Дождались. Он снес мои посты с такой легкостью, будто там стояли дети, а не закаленные в тысячелетних сражениях с Тьмой эльфы.
– Ну что ж, Рэй рос многообещающим, – уронила она. – Что ты предлагаешь?
– Что тут можно предложить? Десять лет назад надо было предлагать!
– Не кипятись, – сказала принцесса. – Удар по пограничным постам – это, как правило, провокация. Он преследует какую‑то цель.
– Ага! И цель эта – развязать войну. Ну так развяжем и задавим гниду в зародыше. Не настолько же он силен, чтобы бросить вызов всем Силам Совета. Нам надо немедленно объединиться. Нельзя же оставлять его безнаказанным.
Джейн промолчала. Все же отношения Владык были необычными. Мой Враг. Судьба нечасто дает его вот так, с большой буквы. Кто победит, и какова будет цена победы? Артуру Клайгелю достался Бертран, и Клайгель пал. Его сын Александр встал против Райана – и выиграл. А вот ей назначен Рэй. Она знала его мальчиком. Какой вырос из него мужчина? И что видел в нем, в воплощенном Зле, Александр, чьим следом она готова идти до смерти? Она подумала о том, что совсем не знает Рэя, и о том, что непросто ненавидеть того, кого хочешь понять.
– Нам нужна очная встреча, – устало сказала она. – Принцы Черного трона столь же непохожи друг на друга, как и обычные люди. Если я увижу его, я пойму, как он настроен и чего от него можно ждать. Насколько он умен и Могуществен. Мне интересно, что он намерен делать, и что он скажет, если этот вопрос задать в лоб.
Единорог, не произносивший ни слова и вообще старавшийся держаться от членов Совета, имевших неприятный для него запах, подальше, ударил землю копытом. Он явно был против каких бы то ни было переговоров с извечным врагом. Но Джейн на него и не рассчитывала. Базируясь на человеческой психологии, она оглянулась на Добрыню и Беовульфа.
– Поговорить с ним стоит, – согласился первый. – Нехорошо как‑то сразу в драку лезть. Он может потом сказаться обиженным.
– Но он начал первый! – возмутился Амальрик. – Немногие, кому удалось спастись той ночью, утверждают, что там была чудовищная резня. Принцесса, ты же сама видела ту поляну! А теперь он учинил то же, но с куда большим размахом. Его твари, между прочим, прекрасно снаряжены, многочисленны и подчиняются приказам, так что никому не удастся свалить происшедшее на несчастное недоразумение.
– Пограничная стычка есть пограничная стычка. Это всего лишь внутреннее дело Черного трона и эльфов. Это междоусобица, а не война. Если есть возможность избежать вовлечения в конфликт прочих народов Волшебной Страны, надо ею воспользоваться.
Так рассудил Беовульф. Амальрик ткнул в его сторону пальцем:
– Ты, может, и моей головой рад бы откупиться?
Джейн с удовлетворением отметила, что Регент усвоил информацию относительно личной вражды.
– Ничьими головами мы откупаться не будем, – вмешалась она. – Но встретиться с ним необходимо. Готовь посыльных, Амальрик.
– Нет уж, эльфы туда не пойдут, – решительно отказался тот. – Мы и так достаточно потеряли народу на этом деле.
– Попросим Королеву послать какую‑нибудь нейтральную птицу, – предложила Джейн. – Пиши письмо.
– Где будем встречаться? – поинтересовался Амальрик. – В Хайпур его нельзя пускать, в Черный Замок никто из нас в здравом уме не полезет. Как насчет Тримальхиара? Артур Клайгель входит в Совет, он не откажется предоставить нам крышу.
– Зато Саския Клайгель откажется, – мрачно сказала Джейн. – Артур – несовершеннолетний, и мать при нем Регентшей. Нам не стоит рассчитывать на ее благосклонность, а тебе, господин Регент, в особенности. Пусть Рэй сам назначает встречу.

* * *

Спустя день они держали в руках ответ, доставленный смышленым зубастым летуном с перепончатыми крыльями, сидевшим тут же и насмешливо разглядывавшим их сборище.
– Он согласен, – объявила Джейн, – при условии, что будут предоставлены гарантии его личной безопасности.
– Увольте меня от обещаний, – буркнул Амальриик.
– И он вполне готов положиться в этом щекотливом вопросе на слово эльфа, – язвительно закончила она.
Совет посмотрел на Регента ожидающе.
– А если он сам устроит нам ловушку?
– Он обещает применить насилие лишь в случае вероломного нападения.
– Вероятно, – ядовито заметил эльф, – он не связан проклятием правды?
– Насколько я помню, Рэй всегда был слишком высокомерен для вранья. Нас больше, и, честно говоря, я не думаю, что он станет мелочиться. Он тоже хочет на нас посмотреть.
Амальрик выразительно потер себе шею.
– Ладно, – сказал он. – Я обещаю, что лично я не причиню ему во время именно этой встречи никакого вреда.
Джейн усмехнулась максимально скользкой формулировке.
– Так и запишем.
Она написала на пергаменте несколько строк, предложила Амальрику расписаться против его обещания, запечатала послание своим перстнем и вручила посыльному Черного Замка. Тот взметнулся в небо и помчался на восток, с земли неотличимый от обычной вороны.
Встреча была назначена на границе владений Рэя. На их новой границе, сместившейся после его ночного нападения.

* * *
Участвовавшие в деле члены Совета разбили свои шатры на вершине господствовавшего над местностью безлесного холма, и с утра, обозревая окрестности, знакомились с обстановкой. Единорог завтракал, ощипывая травку, кентавр Хесс дремал стоя, скрестив руки на груди. Вдали поднимались к бледному утреннему небу десятки слабых дымков от костров сопровождавшего Рэя гоблинского войска. За их собственными спинами стоял лагерь войска эльфийского, помятого в последней схватке, но спешно приводившего в строгий порядок свои ряды.
– Смелый парень, – заметил Добрыня, из‑под руки вглядываясь в фигурку всадника, в полном одиночестве отделившуюся от становища противника. – Эй, други, встречайте! Едет!
– А ты на пару с Беовульфом ведь управился бы с ним, а? – тихо поинтересовался у его локтя четырехфутовый эльф.
Вместо того, чтобы оценить осанку и повадки принца, Добрыня обернулся и смерил взглядом Амальрика.
– В молодости взялся бы потягаться, – неторопливо ответил он. – Но не сейчас. Есть такая вещь – возраст. И уж, зарубите на своем красивом носу, господин эльф… никак не на пару. Я поединщик, а не наемный убийца. И не ходи к Беовульфу с этим, он еще погорячее меня будет.
У подножия холма всадник спешился и, не торопясь, стал подниматься. Члены Совета словно вросли ногами в землю. Он был враг, а стало быть, им негоже идти к нему навстречу.
– Как у него с Могуществом? – спросил вполголоса Вальдор, старый гном, соотечественник Джейн, вместе с нею и Клайгелем вошедший в акционерное общество «Тримальхиар».
– Блокада, – почти не разжимая губ бросила она. Вальдор кивнул. Это уже кое‑что. Своеобразную эманацию распространяет вокруг себя практически каждое живое смертное существо, и, разумеется, чем мощнее энергетический потенциал, тем явственнее такая эманация воспринимается посторонними. Блокада есть маскирующее явление, доступное лишь Высшим, способным укрощать собственную энергетику. Блокада на Могуществе среди Могущественных была демонстрацией хорошего тона.
И вот он наконец вырос перед ними, ничуть на своем долгом пути вверх не сбив дыхания, и Джейн чуть не задохнулась от собственного дикого сердцебиения. Перед ней стоял Ее Враг.
– Давно не виделись, Рэй, – сказала она.
Он кивнул.
– Понятно. Здоровья друг другу не желаем.
Грация черного лебедя, глаза тигра. Рукоять длинного меча над плечом. Одет во все черное, длинный теплый плащ чуть колышется ветром, и в ком другом подобная одиозность облика непременно вызвала бы усмешку, но в этом парне было нечто, исключающее желание острить. Лицо, от которого невозможно отвести глаз, нечто большее, чем просто красота. Он обвел глазами сгрудившийся Совет, показавшийся в эту минуту Джейн довольно‑таки нелепым сборищем, и тут она увидела, почувствовала, – ведь стояла к нему ближе всех, – как расширились тигриные глаза, как рука, дернувшись, замерла на полпути к рукояти и как рванулась сквозь блокаду неистовая, холодная, черная волна Могущества. Но была смята чудовищным усилием воли, остановлена, подавлена и загнана вглубь, где ей предстоит еще бурлить и бесноваться, ожидая своего часа. Почувствовать это могла только она, принцесса и Могущественная. И Амальрик, без сомнения, почувствовал все бешенство обращенных на него ярости и ненависти. Иначе и быть не могло, чего бы иначе стоили его полторы тысячи лет в котле всех местных неурядиц. С одной стороны Джейн даже была довольна, что что‑то наконец прошибло этого неуязвимого стервеца. Вот только уж очень двойственной оказалась ситуация, в которой такое удовольствие доставил ей Ее Враг.
– Ты пришел, – сказала она, – и ты – принц. Чего же ты хочешь? Ради чего воюешь?
Он с видимым усилием отвел глаза от бледного лица Амальрика.
– Я не буду жить под наставленным на меня оружием, – сказал он, обращаясь к Джейн, как к главной, но не выпуская эльфа из поля своего бокового зрения. – Я считаю себя равным любому из вас и не потерплю унижения своего трона. Мы, как и вы, придуманы, а стало быть, имеем равные права к существованию. И это не просьба.
– Но ваше существование, – возразила Джейн, – несет страдания прочим народам Волшебной Страны. Именно поэтому Белый трон счел необходимым наложить ограничения на вашу свободу.
– О морально‑правовой стороне учиненного геноцида стоит поговорить серьезно, – если бы взгляды могли убивать, Амальриик был бы испепелен на месте, но Рэй удерживал себя от применения Могущества. Должно быть, готовил нечто поинтереснее, чем моментальное воплощение смысла своей жизни. – Но не сейчас. Если Светлый Совет будет настаивать на сохранении настоящего положения, я не смогу гарантировать ему свою лояльность. Вы же не желаете истребить всех хищников только потому, что им для поддержания жизни требуется живое мясо. Вы предпочитаете хранить естественное равновесие.
Лучшего сравнения не смог бы придумать никто. Вот кого он ей напоминал: молодого поджарого волка, белозубого и остроглазого, с присущей дикости красотой.
– Одним словом, я желаю занять то место, которое Злу отведено изначально. Если мне в том будет отказано, я все возьму сам.
– Нет, – резко сказал Амальрик. – Этого делать нельзя. Это же Черный трон. Любые уступки покажутся ему недостаточными. Поглядите ему в лицо, он же настроен воевать. Это единственное, к чему, в сущности, лежит его душа. Чем больше мы дадим ему свободы, тем более возрастут его аппетиты.
Джейн, осуждая саму себя за мелочность, возблагодарила духов за то, что Рэй, в сущности, относится к ней нормально. Она могла бы ожидать с его стороны более явно выраженной неприязни. Ей не хотелось стать объектом его откровенной ненависти, а как он ненавидит, она уже видела. И это видел Амальрик, крошечный, хрупкий, как марионетка, но сам – хозяин почти всех марионеток к Западу от границы, представлявший собой реальную силу, реальную власть и реальное коварство. Именно он, а не Белый трон, явит противостоящую Черным сторону. Именно и лично ему грозит здесь главная опасность. Именно сюда будет бить и бить этот новый принц.
– Твоя лояльность в случае наших уступок коснется и народа эльфов? – спросила Джейн.
– Об этом я буду говорить только с эльфами.
– Языком пламени и стали, надо полагать? – пронзительно врубился в разговор Амальрик.
– Принцесса, я хочу, чтобы с моей территории был убран заморозок. Вы устроили эту штуку, вы и должны ее снять.
– Мы ничего не должны Черному трону! – Амальрик говорил, невзирая на то, что Рэй обращался только к принцессе, и его речь была предназначена всем. – Я налагаю вето на изменение погоды. Если Черный трон получит лето в свое распоряжение, его Могущество резко возрастет, его базы станут несравненно богаче. Это противоречит интересам эльфов, и я решительно отказываю.
Рэй фыркнул.
– Вы же сами меня провоцируете! В подобном случае я вынужден пополнять свои запасы разбойничьим путем.
– Это закон Совета, Рэй, – сказала Джейн. – Враг одного из нас становится врагом всех. Поднимая меч на эльфов, ты замахиваешься на Белый трон и будешь иметь дело со всеми нами.
– Что нарушает, как мне кажется, кодекс поединщика, – вставил принц, и Беовульф выразительно посмотрел на Добрыню.
– С эльфами у меня война. Но если кто‑то встанет между мною и им, – он нарочито грубо ткнул пальцем в сторону своего врага, – я никому не обещаю пощады.
– Я не уверен, что ты знаешь, на что замахиваешься, юнец, – сказал Амальрик.
– Я все равно тебя достану, бессмертный.
Это были первые и единственные слова Рэя, обращенные к эльфу.
– Я приняла решение, – сказала Джейн. – Мы все стремимся избежать конфликта. Все! И эльфы тоже. Я согласна, что жить под наставленным на тебя оружием унизительно. Рэй, я предлагаю убрать наши войска с границы, оставив там лишь обычные кордоны. Разумеется, в обмен на обещание не вести против Белого трона военных действий.
– Я не эльф, – сказал Рэй. – Разве ты поверишь моему слову? И как насчет заморозка?
Джейн оглянулась на Амальрика. Тот чуть заметно покачал головой.
– Это самое сложное волшебство из всех возможных. Без согласия эльфа мы не сможем его осуществить.
– Не сможете, – согласился Амальрик. – У вас достаточно Могущества, но слишком мало опыта в его использовании. Погода требует изощренного мастерства.
– Как я понял, лояльность Белого трона не подразумевает лояльности эльфов?
– Эльфы суверенны. Они сами определяют свою политику.
– В таком случае мое обещание не воевать с Белым троном не включает эльфов. И я не скрываю, как этому рад.
Джейн сокрушенно покачала головой.
– Снова там же! Эльфы есть неотъемлемая часть Совета. Они находятся под защитой Содружества.
– Тогда мне жаль ваше Содружество, – бросил Рэй, и, развернувшись, решительно покинул место встречи.
– Смелый, – подтвердил свой диагноз Добрыня.
– Наглец, – бесстрастно заявил эльф.
– Он умен и Могуществен, и если бы не эта маниакальная ненависть, с ним можно было бы говорить, – сказала Джейн. – Какая, право, жалость, что не удалось придти к соглашению. Сейчас более, чем когда‑либо жалею, что с нами нет Александра Клайгеля. У него как‑то всегда ладилось с Черными принцами. Знаете, что он бы сделал? Кинулся бы прямо туда, в Черный Замок, они бы с Рэем заперлись, всю ночь толковали бы за кружкой пива, а наутро наш юный враг, стиснув зубы, с перекошенным лицом, завершил бы все это дело к нашему всеобщему удовольствию и считал бы при этом, что поступил как должно.
– Ну как же, – съязвил Амальрик. – А волки перестали бы есть мясо!

Глава 5. ВОПРОСЫ В НАСЛЕДСТВО

Рэй пробудился от того, что его ресницы трогал солнечный зайчик, сквозь толстое оконное стекло проникший в комнату и уютно угнездившийся на его правой щеке. В противоположность предыдущим дням, голодные псы забот не спешили набрасываться на него, и он подчинился настрою этого мгновения, отдавшись его покою и теплу. Он был воином, человеком трудов, но именно потому, что так часто испытывал различного рода тяготы и неудобства, мог оценить вполне прелесть минутного ничегонеделания, краткую расслабленность, лень. Отдавшись на волю благодушия, от которого ему хотелось улыбаться, он немного повалялся, – первый раз за столько лет! – потом не спеша встал, побрился, умылся, впустил округлого мохнатого брауни, принесшего на подносе завтрак, уселся с ним – с завтраком! – у открытого окна, откуда тянуло легким бодрящим морозцем, срывавшим ароматный парок с густого горячего напитка, и принялся вкушать прелести бытия, состоявшие этим утром из какао, яичницы с беконом и свежевыпеченных булочек с повидлом. Аппетит у Рэя всегда был прекрасным, он вел активную жизнь.
Булочки оказались отменными, мастерство быстро возвращалось к восставшим от сна демонам, и он велел брауни передать на кухню, что доволен. Оставшись в одиночестве, он приканчивал завтрак и щурился на веселое солнышко, как вдруг над самым ухом услыхал свое имя.
– Р‑рэй!
Здесь, в Замке, где он чувствовал себя всевластным хозяином, он уже отвык при каждой малости бросать руку к Листу, но сейчас испытал сильное искушение. Повернув на голос голову, он встретился взглядом с круглым птичьим глазом, в упор смотревшим на него с подоконника, где, переминаясь с лапы на лапу, стоял крупный иссиня‑черный ворон.
– Р‑рэй! – повторил тот.
Рэй предложил ему булочку. Ворон поклонился, растопырив крылья в стороны, клюнул подношение пару раз, и вновь повторив:
– Р‑Рэй! – спрыгнул вниз, на землю, где сделал несколько шажков в сторону леса. Затем вернулся и снова повторил тот же маневр.
Рэй заинтересовался. Его явно куда‑то приглашали. И в этот выходной день, который он уже почти решил устроить себе, он не видел смысла отказываться. Право, из всех птиц Волшебной Страны только ворон и мог произнести его имя.
Рэй потянулся было за мечом, стоявшим в изголовье кровати, но ворон так негодующе замотал головой, что Рэй засмеялся и оставил оружие на месте. В конце концов, на крутой случай ему хватит и Могущества.
Он вышел из своей комнаты, сбежал по лесенке вниз, миновал двор, где пораньше с утра Удылгуб занимал своих фехтовальными упражнениями: большинство из них, разбившись на пары и тройки, отрабатывали боевые приемы, а некоторые под монотонный счет приседали с двумя тяжеленными колодами на плечах, развивая столь важные в благородном искусстве фехтования икроножные мышцы. Уж самого его Барнби Готорн помучил штангой! Троллей не было, они прятались от солнечного утра, грозившего превратить их в камень.
Добравшись до просторной, ныне почти пустующей конюшни, принц нырнул в стойло, где дожидался его верный Расти, вороной жеребец, доставленный им с уймой хлопот из того, другого мира. Пробираясь тайком в Черный Замок, Рэй оставил его на одной ферме, боясь, что конь может выдать его пограничным стражам, но, прорвав блокаду, первым же делом забрал его у хозяев, щедро им заплатив. Пусть здесь были драконы, специально выведенные для верховой езды, Рэй предпочитал коня. Отчасти по привычке, а отчасти из‑за того, что собирался жить долго: что‑то такое уловил он из разговоров Александра Клайгеля с его драконом, будто бы тесное общение с этими загадочными тварями способно сократить и без того скудную человеческую жизнь. Да и не хотел он попадать хоть и в минимальную, но зависимость к столь могучей и мудрой твари. Так что удобство – удобством, а на Расти вернее будет.
Пока он седлал коня, ворон сидел на пороге, отбрасывая жутковатую тень, а когда принц выехал из ворот Замка – и вовсе куда‑то исчез. Вместо него Рэя повел по лесу сухой треск сучьев, в котором он все так же явственно слышал свое имя. Он, бросив поводья, пустил застоявшегося Расти во весь опор. Это был лес, объявленный им своим и взятый им под защиту. Его враги навредили и лесу, а потому он полагал, что ему нечего здесь опасаться. Листья и комья мерзлой земли летели из‑под копыт могучего коня, тонкий узор изморози таял под пригревавшими лучами солнышка.
Зов леса вывел Рэя на поляну Источника, где ярко зеленело пятно молодой травы, единственный в его владениях уголок, дышавший жизнью. Со стороны Источника неслись звонкий хохот и веселый визг, напомнившие ему, что уже довольно давно у него не было женщины. Можно было бы задуматься, откуда они здесь взялись, но, очевидно, именно сюда его приманивали нынешним утром. Сегодня был выходной, и Рэй пустил Расти вперед, на поляну, где, несмотря на знобкое утро, в Источнике купались звонкоголосые морозоустойчивые девушки.
Разумеется, на открытом пространстве, да еще в сопровождении столь шумного спутника, как Расти, он тут же был замечен, и с ним произошло нечто непонятное. Многоцветная рябящая пелена встала перед его глазами, как будто он ненароком въехал в тот конец радуги, что упирается в землю, и где зарыто золото лепреконов. Дамочки‑то были непросты. Рэй огляделся, но пелена окутывала его со всех сторон, словно моток меланжевого шелка. Расти испуганно загарцевал, у принца закружилась голова. Он не хотел применять Могущество, чтобы не навредить той, что навела иллюзию, но от всей этой взбесившейся радуги его слегка затошнило. Пытаясь удержаться в седле, Рэй обхватил руками шею Расти.
– Ой! – сказал девичий голос. – Перестаралась! Надо было наоборот.
Дурнота прошла, Рэй смог выпрямиться. Радужное зарево стояло теперь над Источником, накрывая его словно колпаком, абсолютно непроницаемым для взгляда наблюдателя.
– Ну и что? – сказал он. – Приятно познакомиться, но стоило ли отрывать человека от завтрака?
Там, внутри, хихикнули.
– Еще минутку, – попросили оттуда. – Ты готова? Ну, пока! Увидимся. Раз‑два, и я снимаю эту штуку.
Раздался чмок быстрого поцелуя, легкий шелест травы, и пелена исчезла, оставив лишь чуть заметное дрожание воздуха, какое бывает в жаркий солнечный день над горячими угольями прогоревшего бездымного костра. А в центре этого марева, деловито и неторопливо обувая маленькие розовые ножки в башмачки из змеиной кожи, сидела юная отроковица, по виду – девушка из породы людей, выглядевшая на свои тринадцать. Масса вьющихся рыжих волос упала бы ей до колен, если бы она встала с валуна, платье липло к влажному телу. Длинные рукава скрывали ее тонкие руки, но и без венка родинок в форме руны Ку Рэй узнал Соль Клайгель, ныне – Королеву эльфов, чьим Регентом по несовершеннолетию был Амальрик. Никогда не быть бы ей Королевой, если бы не он.
– Да, – сказала она. – Это Мое Величество. Ну здравствуй, Рэй.
– Не знал, что здешние места столь привлекательны для девушек, – пошутил он. – А если бы знал, давно устроил бы здесь засаду. Где твоя подруга? Мне показалось, она постарше.
– Не обольщайся. Ты выглядел бы препотешно, начни ты гоняться по лесу за дриадами, и доставил бы им немало забавных минут. Это была Рябинка.
– А не слишком ли здесь холодно?
– Я закаленная, – сообщила Ее Величество, бойко вставая. – А дриадам все равно. Они бессмертные… и деревья к тому же. Для них – в самый раз. Подвезешь до границы?
Рэй потянулся к ней с седла, но она отпрыгнула назад.
– Этак не пойдет. Ты, разумеется, подхватишь меня с земли, как шапку, но это несообразно с моим положением и политическим весом.
Рэй сделал каменное лицо, устремил взгляд вдаль, и Солли не сразу заметила, что он вынул ногу из одного стремени. Она нахмурилась, подошла к конскому боку и попыталась вставить башмачок в высокое кованое стремя. Рэй не без удовольствия слушал ее сопение.
– А руку, между прочим, мог бы и подать, – проворчали снизу и сзади.
Рэй расхохотался, проворно перегнулся с седла, ухватил Королеву одной рукой за плечо, другой – за пояс и вскинул перед собой в седло.
– Вспоминаешь обо мне? – поинтересовалась она.
– Иногда, – честно признался Рэй. – Но мне тут, по‑правде сказать, даже в палантир глянуть некогда.
– Какая самонадеянность – рассчитывать увидеть в палантире Владычицу иллюзий!
Она смотрела перед собой, между лошадиными ушами, и Рэю сзади виден был краешек ее лукавой улыбки.
– Сказать – не сказать? – вполголоса произнесла она. – А, скажу. Рэй, знаешь ли ты, что твой лес – живой? Ну, то есть, его можно оживить.
– А ну‑ка, выкладывай все, малявка, – посоветовал он. – Это важно.
– Дриады сильно болели от яда, – сообщила Солли. – Но, знаешь… это ведь я придумала, тогда еще, когда вы оставили меня в этих краях на попечении Осинки, а сами махнули на Драконьи Холмы. Сам же видишь, какая вокруг Источника роскошная трава. Дриады купаются в Источнике, и уже многие выздоровели. Лес не расцветает только потому, что здесь вечный ноябрь. Если изменится погода, тут все зазеленеет.
– Спасибо, малявка. Это хорошая новость.
– Не за что, – усмехнулась Солли. – Должна же и я как‑то развлекаться.
– Слушай‑ка… а ты, часом, не Могущественная?
Она скосила на него разбойничий серый глаз.
– Не в том смысле, что ты.
– Спасибо духам!
– Твою магию можно объяснить, – сказала Солли. – А вот мою… Я сама не знаю, как это получается. А вот получается!
– Амальрик не подсказывает?
Она скривилась.
– Он, кстати, довольно нудный тип. Но свято чтит закон, согласно которому Королева может делать все, что ей заблагорассудится, и в этом смысле он весьма удобен. Он занимается своими делами, а я – своими. Он, разумеется, блюдет мои интересы.
– Как же он тебя сюда отпускает? Мы с ним не в большой дружбе. Я бы на его месте опасался за свою Королеву.
Она оглянулась на него с изумлением.
– Ах, ты же рос не здесь! Но все равно ты должен знать. Я же Королева эльфов. Я могу делать, что хочу. Никто на свете не имеет права сказать мне: «Ты должна». Я подчиняюсь только своему «хочу», и Амальрик знает это, как никто. Так ведет себя Королева эльфов, и это закон. Кроме того, ты, кажется, уже убедился, что если я захочу, то стану недоступна взгляду. И, честное слово, я не знаю, как я это делаю.
– Да, это загадка, – согласился Рэй. – Если учесть, что твой титул – сплошное надувательство.
– Ага, и никто лучше тебя этого не знает. Но, тем не менее, эльфы довольны. Фальшивая я Королева, или нет, а они меня признали.
Лес кончился. Расти замер на опушке, тревожно прядая ушами.
Поблизости стоял эльфийский пост.
– Ты давно был в Тримальхиаре? – спросила Королева.
Рэй кивнул.
– Года три.
– Как там? Нет, я знаю, что отца уже нет. А мама?
– Сэсс не разговаривает со мной.
– Это из‑за того дела, да? Из‑за татуировки? Честное слово, я не хотела подставлять тебя, я просто не подумала.
– Твою головку это не должно занимать. У тебя брат есть, слыхала?
– Слыхала. Артур. Только не видела. Он на отца похож или на маму?
– На отца был похож. Мне нужно туда съездить, Солли. Я должен повидать твоего брата, даже если Сэсс будет возражать. Надеюсь, ее возражения не примут насильственный характер. Мне не хотелось бы еще больше испортить с ней отношения.
– Твоему интересу к моему малолетнему братцу я вижу только одно разумное объяснение. Его тоже угораздило. Ну что ж, мужчины и Могущественные, это ваши дела. Но ты должен непременно рассказать мне о семье.
– Почему бы тебе самой не навестить их? Я тебя мог бы с собою взять.
Солли решительно замотала головой.
– У меня может возникнуть слишком сильное искушение остаться там. А моя сказка – здесь. Ты езжай, а я потом сама тебя найду. Или позову, как сегодня. У меня большая власть, Рэй. Я думаю, больше твоей. Основа твоего Могущества – Сила, а моего – Искушение. Так что я круче тебя. Здесь меня опусти.
– Ты пройдешь сквозь посты?
– Не беспокойся. И вот еще что.
Башмачки из узорной кожи коснулись земли.
– Тебе пастись на воле еще два года. Можешь гоняться за дриадами, если хочешь, хотя я посоветовала бы тебе тратить драгоценное время с большей пользой. А потом… помни… Ты мой, Рэй.
Дрожь воздуха вокруг Королевы стала гуще, подернулась крупной рябью. И она исчезла. Растворилась. Откуда‑то донесся ее затихающий прощальный смешок. Рэй хмыкнул и потряс головой. Она делала из него дурака, но у него были дела поважнее, кроме как потакать скучающей Королеве. Он почувствовал, что пришло время навестить Тримальхиар.

* * *

– Артур, я не хочу, чтобы этот человек здесь появлялся!
Саския и Артур Клайгели стояли у окна своего Замка в Тримальхиаре, скрытые от нескромных взоров кружевной занавеской, и смотрели на пустынную площадь перед дворцом, где ожидал разрешения или запрещения войти высокий молодой воин, сидевший на могучем вороном жеребце, неподвижный, как снятая с постамента бронзовая статуя.
– Прости, мама, но по‑моему в твоем отношении к нему доминирует безосновательная истерика.
– Артур, ты не должен так со мной говорить.
– Я бы и не хотел, поверь мне. Но сейчас я вижу, что ты неправа. Я знаю, тебе не нравятся Могущественные, и этот человек причинил тебе душевную боль, но он же сделал это не нарочно. А отец хотел, чтобы Рэй бывал в Тримальхиаре. Я знаю, что леди Джейн была против, и что именно для разговора о нем она приезжала к нам в последний раз. Она покинула Тримальхиар не очень‑то обнадеженной, верно?
– Они называют его воплощенным Злом, Артур. Его появление в Волшебной Стране предвещает войну. А война так недавно уже прокатывалась над Тримальхиаром. Возможно, ты прав, и я чувствую к нему неприязнь скорее по привычке, чем из‑за того, что моя боль все еще жжет меня. Я просто боюсь того, что он может принести с собою новую беду, даже если и сам не желает этого.
– Он приехал поговорить со мной, и отказывать ему в этом было бы нелепо и грубо, мама. Я не думаю, чтобы у него к нам было какое‑то зло. Отец называл его другом.
– Санди склонен был безоглядно доверять слишком многим, и был случай, когда это здорово его подвело. Что, если Рэй уделяет тебе какое‑то место в своих планах? Что, если он намерен использовать тебя?
Артур засмеялся.
– А разве Совет не намерен меня, да и тебя использовать?
Мама, неужели ты совсем отказываешь мне в мозгах? У нас гость, а не враг на пороге. Позволь мне принять его самому, а если ты не хочешь его видеть, то можешь к нам и не выходить.
– Я буду рядом, – сказала мать. – Хотя ни ты, ни он не заметите меня. И если что…
Она смолкла, увидев его легкую… и такую знакомую усмешку. Если действительно произойдет ссора, его врожденное Могущество защитит его лучше, чем любая материнская забота. Иногда она боялась назвать сына другим именем, так он напоминал в мелочах, в том числе и досадных, своего отца. Была, однако, и разница. Воспитанный женщинами, Артур в отличие от Александра отлично разбирался во всех оттенках не только ее настоящих, но и будущих, и даже всего лишь возможных чувств и не раз демонстрировал ей умение показать тщету негативных эмоций. Он позволял ей говорить с Могущественными от его имени, но если бы захотел делать это сам, она не сумела бы его остановить. Из‑за Могущества она потеряла всех, кто был драгоценен для нее, остался только сын. Она страстно желала уберечь хотя бы его. Но Артур, очевидно, не хотел, чтобы его защищали.

* * *

Получив разрешение, Рэй вошел в холл дворца и огляделся.
Здесь, как и в кладовых его Замка, казалось, замерло время. Пустынно, прохладно и тихо. Зеленоватый свет лился из высоко расположенных окон первого этажа, и в переплетении лучей сложная лесенка, отделанная белым пенолитовым кружевом, выглядела подвешенной в воздухе и совсем невесомой. Он уловил краем глаза какую‑то тень, затаившуюся в боковом проходе, но, быстро повернув голову, обнаружил, что там никого нет. Он был почти уверен, что у той тени длинные рыжие волосы, и что ее стройное тело задрапировано льющимся черным шелком. Она по‑прежнему предпочитала не встречаться с ним, хотя не могла отказать себе в удовлетворении любопытства. Рэй уже отчаялся вернуть ее расположение. Но, как бы там ни было, в Тримальхиар он ехал не из‑за Сэсс.
Дробный стук подошв разнесся по гулкой внутренности Замка Клайгель, Рэй вскинул голову и увидел мальчишку, торопящегося к нему навстречу, прыгая через три ступеньки.
– Полегче! – крикнул он. – Не то спиной узнаешь их количество.
Артур засмеялся.
– Ты не стал бы повторять за женщинами, если бы знал мою удачу. Извини, мы не ждали гостей, и потому здесь немного не парадно, но друзья не нуждаются в показухе, верно?
– Согласен, – кивнул Рэй. – И я ведь к тебе не под развернутыми знаменами. Мать дома?
– Дома, – ответил мальчик.
– Ясно.
Встретившись глазами с Артуром, он понял, что ясно и тому.
– Пойдем в библиотеку, – предложил Артур. – Я попрошу подать туда для тебя завтрак.
Рэй сделал протестующий жест.
– Я не рассчитывал на гостеприимство Сэсс… то есть леди Клайгель, и – прямо с постоялого двора. Не беспокойся обо мне.
Они неторопливо поднялись на третий этаж Замка, где, как и десять лет назад, располагались личные покои семьи, в том числе и кабинет‑библиотека.
– Что молчишь? – спросил Артур Рэя, устроившегося в кресле и быстрыми взглядами изучавшего интерьер.
– Соображаю, как бы не ляпнуть что‑нибудь такое, что тебе уже надоело слышать. Постоянные причитания на тему твоего сходства с отцом, например.
Артур вздохнул.
– Да, и чертовски тягостно чувствовать себя вторым изданием. Что мама, что леди Джейн, что бабушкино привидение! Носятся со мной, точно с писаной торбой, и окружают почтением, которое я вовсе не заслужил. Ну да ладно. Как твои дела? Я слыхал, ты шумишь?
– Я буду воевать с эльфами, – хмуро сказал Рэй. – Но я не хотел бы воевать с Белым троном. Твой отец все‑таки наложил очень сильный отпечаток на мою жизнь.
– Я же его практически не знал, – пожаловался Артур. – Я только еще начинал задавать вопросы, а единственный человек, который мог на них ответить… или захотел бы искать ответы вместе со мной, уже оставил нас. У меня уйма вопросов по содержанию Белой книги! Ты, может, не знаешь, – пояснил он, уловив вопросительный взгляд Рэя, – Белой книгой назвали жизнеописание Александра Клайгеля, составленое по его запискам, беллетризированное и дополненное воспоминаниями леди Джейн. Но там больше вопросов, чем ответов, и никто из живущих не собирается вносить ясность. Почему отец, к примеру, так легко сдался? Ведь в его распоряжении был Источник живой воды. Принимай себе каждый день с утра по полпинты, и гарантировано здоровье и долголетие.
– Интересная штука этот Источник, – проронил Рэй. – А ты вообще слыхал, чтобы на одного и того же человека эта штука действовала дважды? И, может быть, она излечивает только явные, полученные насильственным путем травмы? Он, может быть, и пытался.
По лицу Артура было видно, что этот вопросик он отложил в памяти. Он кивнул.
– Потом эти лебеди. Как принадлежность к стае связана с Могуществом? И если связана, почему Люитен не заинтересовался леди Джейн, хотя знал, что она тоже волшебница?
– Скорее всего, – рассудил Рэй, – не связана никак. Он же сам удивлялся тому, что Могущество селится в смертной оболочке. И если каждый волшебник – ангел, то кто тогда я? Разве что для равновесия он сочинил стаю воронья?
– Нет, – возразил Артур, – это несерьезно. Люитен – художник, он не пошел бы дважды по одной тропке. Мир несимметричен. И вот еще что. Люитен упомянул, что растерял свою стаю. Всю. Что лебеди разлетелись, и он не может их собрать. Но лебеди после смерти летят в Облачную Цитадель, чтобы отдохнуть и получить новое задание.
– Противоречия нет, если лебеди стали мечами, – предположил Рэй. – Волшебные мечи не каждый век ломаются, а что, кроме излома, можно счесть смертью меча? Эти штуки, бывает, поколениями дожидаются своих хозяев, затаиваются и ждут часа, когда могут вмешаться. Давай посчитаем, какие нам известны доподлинно? Дюрандаль, Эскалибур, Грейсвандир. Бертранов меч. И Александр Клайгель. Пять. Еще два где‑то болтаются.
Артур скосил глаза на рукоять Чайки, отставленной к спинке кресла, но не сказал ничего по этому поводу.
– Но отец‑то не был мечом! Ему было двадцать три года, когда он угодил в гости к Люитену. Кем он был в предыдущей миссии? Люитен не сказал бы, что он растерял ВСЮ стаю и что чудом опознал одного, если бы за какие‑то ничего не значащие для него двадцать три года до того сам отправил на землю одного из них с этой ролью. Так что двадцать три года назад у него был по меньшей мере один лебедь.
– Ты лучше меня знаешь эту историю, – сказал Черный принц, с любопытством глядя на взволнованного мальчика, слишком маленького для своих девяти лет.
– Я же читал Белую книгу! Нестыковочка тут у Люитена вышла, а он и не заметил.
– Почему бы не предположить, что он просто не был до конца откровенен?
– Я хочу с ним разобраться, – сказал Артур. – Он меня отца лишил, мать в траур загнал. Ей после его отлета жить не хочется. Кто он, черт его возьми, такой?
– Бог.
Артур нервно сцепил пальцы.
– А что, если лебедей – не семь?
– То есть?
– Рядом с Люитеном обретается явно недооцененный персонаж.
Люитен – бог неряшливый и равнодушный. А что ты скажешь о Фалке? Нечего сказать? А почему? Что, если у него есть свои лебеди, хотя бы даже один, созданный тайком и играющий свою партию? Или же лебедей Люитена кто‑то перехватил? Что, если Фалк все‑таки вмешивается? Или он знает, кто может вмешиваться?
– С какой целью? Метит на высокое место?
Артур пожал плечами.
– Столько вопросов! Неужели никто по ходу Белой книги не удосужился их задать? Неужели я один располагал для этого достаточным временем?
– Ты думаешь, что твоя сказка – это поиски ответов?
Артур кивнул.
– Даже если ты сам – в стае?
Мальчик вздрогнул.
– Искренне надеюсь, что это не так. Для моей сказки я должен быть свободен.
У него были темные волосы, слегка отливавшие на солнце рыжиной, внимательные серые глаза, чуточку вздернутый нос, хрупкое сложение. Никто, пожалуй, не назвал бы его красивым ребенком. Если бы Могущество раздавалось по внешнему признаку, он наверняка был бы обойден. Как и на отце, на нем мог задержаться лишь второй, внимательный взгляд.
– Ты Доблесть видел? – спросил Артур.
– Что?
– Меч. Доблесть Тримальхиара. Тот, что гномы отцу подарили.
– Мельком.
Артур поманил его за собой, и Рэй подошел к стоявшему у высокого стрельчатого окна библиотеки плоскому стеклянному ящику, в котором, словно святые мощи в хрустальном саркофаге, покоился меч, звавшийся Доблесть Тримальхиара. Его гарда была выполнена в виде склоненных свернутых знамен, перевитых золочеными шнурами, и украшенных конскими хвостами пик. Двуручный, обоюдоострый, тяжелый, с прямым лезвием, вдоль которого проходил желоб.
– Что скажешь? – был задан у его локтя напряженный вопрос.
Рэй тщательно осмотрел эту игрушку.
– Я бы не стал его касаться, – сдавленно произнес он. – В нем явно что‑то есть. Ты не трогал его?
Артур помотал головой.
– Мне тоже показалось, – признался он. – Как отец принял его, так сразу настал конец всем его Приключениям. Никогда больше не рвался в дорогу. Это мое предположение, конечно. Недаром эта штука зовется Доблестью Тримальхиара, вот только второе слово здесь, кажется, главное.
– Я бы не стал проверять на опыте, – Рэй торопливо отошел в сторону, словно избегая искушения.
– Знаешь, кто за него брался после отлета отца? Ты ни за что не поверишь.
Эта манера прямо смотреть в глаза и без смущения задавать вопросы. Эта сила искренности и доверия. Он и в самом деле второе издание, только изначально занявшее свое место. Знающее свои достоинства и права. Даже жутко.
– Джейн?
Артур усмехнулся.
– Неужели Сэсс?
– Ну да. Она ведь Леди Тримальхиара и правящая Регентша. В Белой книге отец пишет, что она – шкатулка с сюрпризами.
Да уж, от Сэсс не знаешь, чего и ждать.
– Ты ни о чем не хочешь попросить меня? – спросил вдруг Артур.
Рэй долго и пристально посмотрел на него.
– О чем бы я мог просить тебя?
– Ты же воюешь. Против Белого трона и Совета тебе придется туго. А я – Могущественный. У тебя есть основания полагать, что я к тебе расположен. Ты мог бы искать союза, а не только дружбы.
Рэй поглядел в окно поверх саркофага с мечом. Там вздымались бесчисленные купола и башенки Тримальхиара, вились в чистом знойном небе золотые жар‑птицы, и стоял неумолкающий гул живого города.
– Это было бы непорядочно по отношению к Сэсс, – сказал он, криво усмехнувшись. – Спасибо, Арти, но я сам буду главным героем своей сказки. Есть и для меня святые вещи, я никогда не приведу в Тримальхиар войну. Если бы ты знал, какие он вкладывал сюда труды. Я управлюсь с эльфами и вместе с тобой буду искать те ответы… А если нет, то считай, что опять победило Добро. Я не помощи приехал просить, а узнать, позволено ли тебе расти независимо.
Артур положил ладонь на его локоть.
– Извини. Это была маленькая провокация. Я уже решил не вмешиваться в распрю, хотя принцесса интересовалась стороной Тримальхиара. Мы решили оставаться нейтральными.
– Весьма свежее решение для исконно Белого города. Можно было ожидать от вас верного служения своему трону.
– От Александра Клайгеля тоже много чего ожидали, верно? И даже, случалось, указывали, что ему надлежит делать? Рэй, если тебя обложат, если тебе некуда будет податься, Тримальхиар примет тебя и никому не выдаст.
Рэй кивнул.
– Мне пора, – сказал он. – Не хочу испытывать терпение леди Регентши. Вдруг и впрямь придется в будущем воспользоваться ее гостеприимством.
Он взял плащ и меч и направился к двери.
– Еще один вопрос, – раздалось за его спиной. – О… Королеве эльфов. Ты ее видишь?
– Да, мы встречались на днях и, наверное, еще увидимся. Она знала, что я собираюсь сюда, и просила рассказать о вас. Что ты хочешь узнать о ней?
Артур слегка замялся.
– Я знаю, что Королева – ничья дочь, ничья сестра. Но она же, все‑таки, не совсем настоящая, да?
Улыбка против воли аннексировала лицо Рэя.
– Парень, ты что, ни одного секрета Белой книги не в состоянии оставить в покое? На свете нет более настоящей, чем она.
– Она властвует враждебным тебе народом, Рэй. Ты ведь не обидишь ее, правда?
Улыбка покинула лицо принца Черного трона. Он вернулся от дверей в центр библиотеки, где маленький мальчик требовательно ждал от него ответа.
– Я до смерти обижу любого, кто обидит ее. И не рассматривай это как плату за нейтралитет Тримальхиара.

Глава 6. КРАХ МОГУЩЕСТВА

– Либо старые хроники бессовестно лгут, – сказала Джейн, входя в походный шатер Амальрика и стряхивая с плаща дождевые капли, – либо Черный трон в былые времена собирал армии куда повнушительнее. Обычным делом было, чтобы «от его нечисти в глазах темно».
– Бессовестная ложь старых хроник, как правило, деликатно именуется художественным преувеличением. Однако в былые времена и эльфы не стаивали одни против Тьмы, – недружелюбно отозвался хозяин шатра. – Трон бросил нас на произвол судьбы.
– Я здесь, – напомнила ему Джейн. – Впрочем, таково было решение Совета, принятое квалифицированным большинством. Совет решил, что в данной ситуации целесообразнее предоставить решение конфликта непосредственно втянутым в него эльфам, чем развязывать очередную бойню, в которую вольно или невольно окажутся вовлечены все народы Волшебной Страны.
– Да, но не ты ли подтолкнула Совет к такому решению, заняв при голосовании нейтральную позицию?
– Я нахожусь сейчас рядом с тобой, Регент, чтобы своим Могуществом скомпенсировать Могущество выступающего против тебя Черного принца, а значит – твои упреки не по адресу. Я готова к войне. Но я считаю, что если у нас есть возможность позволить хоть кому‑то сохранить нейтралитет, мы обязаны ею воспользоваться.
– Это принципиальная разница позиций, принцесса. Я полагаю, что Черный трон должен любой ценой и любыми средствами быть стерт с лика земли, а ты одной рукою бьешь их в челюсть, а другую протягиваешь, чтобы помочь подняться. Мнение остальных членов Совета несущественно в силу их обывательского настроения.
Джейн усмехнулась.
– Да неужели ты один не справишься? Ты, помнится, даже на Александра Клайгеля замахивался, когда пытался убить его жену, и угрозой войны с эльфами поставил Белый трон в почти безвыходное положение. Тогда ты не боялся войны один на один.
Амальрик даже не изменился в лице.
– Так то Клайгель. Хороший человек и положительный герой, в силу чего и был вполне предсказуем. Я уверен, что войны он бы не допустил.
Джейн, не моргая, рассматривала его. Она помнила, как Александр взвешивал все возможные варианты решения возникшего конфликта, в том числе и войну. В те дни, когда Амальрик еще не стал ее ближайшим сподвижником, она считала эльфа глубоко антипатичной личностью. Потом, когда она заняла трон, ей неоднократно приходилось опираться на его познания, авторитет и цинизм. Он был неприятный тип, но бесценный союзник. Именно он уже тысячу лет при постоянной смене принцев и принцесс олицетворял собою незыблемость Белого трона. Внезапно ее охватил гнев. Как он смеет плакаться, имея за спиной полторы тысячи лет власти и опыта, на то, что его выставили одного против двадцатичетырехлетнего мальчишки! Сам он никогда по собственной воле никому не оказывал поддержки, относясь к тем, с кем сводило его дело лишь с точки зрения их вредности или полезности, сделав девизом своей жизни лозунг: «У эльфов нет постоянных друзей, у эльфов есть только постоянные интересы». Горькая ирония состояла в том, что этот мерзавец был полезен, и заменить его было некем. По причинам, приведенным ею еще Клайгелю, никто в здравом уме не взялся бы воевать с эльфами. Рэй взялся, и, по чести, Джейн была вполне убеждена, что Амальрик способен управиться здесь сам. Если же нет, если Рэй станет в действительности угрожать всему существующему миропорядку, вот тогда и поговорим о всеобщей мобилизации.
– Он достаточно умен, чтобы с ним считались, – сказал Амальрик, как обычно по выражению лица Джейн угадав, о чем или о ком она думает. – Он неожиданно много знает, и я подозреваю, что у мальчишки есть доступ к палантиру. Мне не хватает Могущества, чтобы укрывать мои передвижения.
– А Королева? – с искренним интересом спросила Джейн. Игры Могущества всегда привлекали ее. – Твоя Королева – Владычица иллюзий.
– Дурной пример заразителен, – съязвил эльф. – Моя Королева предпочитает танцы под музыку в лунную ночь. Она хранит нейтралитет, как прочие пять шестых Совета, по недоразумению прозванного Светлым.
– Она – ребенок.
– Она – Королева, и прихоть ее священна. Но довольно о ней.
Знаешь ли ты, что наш Черный приятель с большим толком потратил прошедший год?
– Расскажи.
– Он начал с того, что открыл границу. Он объявил, что будет закупать продовольствие. В связи с вечным летом, как ты знаешь, в Волшебной Стране имеет место кризис перепроизводства, цены на сельхозпродукцию весьма низки. А он платит золотом и вдвое против ярмарочной цены. Вот к границе со всей округи и потянулись возы. Союз – союзом, а прибыль – прибылью. Все эмбарго полетело в тартарары! Согласись, не стрелять же моим пограничникам в мирных, всего‑то желающих обогатиться поселян. И там такая началась кутерьма, с одной стороны гонят стада, те блеют, мычат и ревут, тащатся телеги с овощами, фруктами, зерном, фуражом, с другой – гоблины все это принимают, взвешивают, считают, сгружают, расплачиваются, причем без обмана: Хозяин следит за своей репутацией. Тут же и гномы со своей торговлей пристроились. Столпотворение. Ярмарка. Какая тут граница! Тут кто хочешь, в каком угодно количестве куда угодно пролезет. Летуны эти его зубастые в лесах прямо кишат, шпионят для своего Хозяина, мои эльфы каждую неделю до десятка бьют, а меньше не становится.
– Сам‑то так ли уж невинен? – с насмешкой поглядела в его темные глаза Джейн. – Я видела, как работает твой убийца. Есть и у вас мастера.
– Есть, – согласился Амальрик. – И все они при деле. Но, повторяю, мне противостоит Могущественный, а стало быть, я не могу просто убрать его, как поступил бы с простым смертным. И поэтому я был даже рад, когда наши дела достигли того состояния, в котором ты видишь их сегодня.
Он неторопливо встал, прошел к выходу из палатки и откинул полог, позволяя Джейн рассмотреть диспозицию.
Снаружи шел дождь. Монотонный серый ливень, продолжавшийся не один день, от которого поднялись воды разделявшей противников речушки, и раскис дерн на ее полого поднимавшемся эльфийском берегу. Сквозь сизую мокрую хмарь видно было плохо, но Джейн все же разобрала, где стоят у Амальрика меченосцы, где – копейщики, где – поближе к основной палатке – лучники, элита эльфийского войска.
– У меня есть и люди, – заметил вполголоса Амальрик и указал на фальшивый кустарник, искусно маскирующий складку берега.
– Там. Есть гномы в соседнем лесочке, с левого фланга.
Сюрприз для гоблинов. Они все добровольцы, из тех, что испокон веку сражались с Тьмой. И так же поступали их отцы, деды и прадеды. Для них даже вопроса не стояло, встать в строй, или же, пожав плечами, высокомерно обронить: «это ваше дело». Этой солидарностью до сих пор жив Белый трон, и именно благодаря ей бито Зло.
Джейн вернулась вглубь палатки и села, уронив руки на колени. Им, поднаторевшим в истории, совсем нетрудно было представить себе, кем вырос бы Рэй, не встреть он на своем пути Александра. Но кем бы он вырос, не будь в его жизни четырех голодных лет в отравленном лесу? Рэй, безусловно, Зло. Зло, потому что он швыряет под ноги своей мести чужие жизни, дабы та, не замочив ног, перешла посуху к намеченной жертве. Но Рэй – Зло, которое не стыдится называть себя Злом, Зло с открытым забралом, Зло естественное, как голод хищника. А Амальрик? У кого повернется язык назвать его Добром? И что такое Добро вообще, у кого хватит дерзости или наивности назвать что‑то или же себя воплощением Добра? Как сама она видит это воплощение? Безжизненный Хайпур, Светлый Совет, Белый трон? Она сама? Санди? Вот уж кто бы смертельно обиделся. Так между чем и чем идет здесь драка, и почему она выступает на одной из сторон? Между человеком по имени Рэй и эльфом, зовущимся Амальриком, использующими все доступные им средства. Совет был прав. Амальрик совершил акт геноцида, и если кто‑то заставит его за него ответить, это будет только справедливо. Стоп! Это оправдание Рэя! Но он тоже виновен, потому что, ища мести одному, обрекает на кровавую бойню подчиненный тому народ, не говоря уже о тех, кто следует за ним самим. Это, черт возьми, не государственное, а личное дело, какие впору бы решать поединком, будь противники в одной весовой категории. Но, право, она не видела, каким бы способом могли сойтись в поединке человек, к тому же Могущественный, искусный воин и опытный убийца, с малюткой эльфом, чья сила лишь в авторитете и коварстве. Лишь?! За ним – народ, покорный каждому его слову. Слово Регента – Истина и Закон. А вот Рэй правит только до тех пор, пока он сильнее самого сильного. Дай он слабину, и будет тут же смещен своими. Она покачала головой. Это их дело, она же – только секундант. Но по‑человечески ей все же казалось, что Рэй пока слабее.

* * *

Дождь нещадно хлестал и другой, гоблинский берег, но принцу он не мешал: Рэй знал непарадную сторону войны. Он сидел на низеньком складном стуле, под натянутой над головой бычьей шкурой, худо‑бедно защищавшей от воды, и выслушивал доклады своих военачальников, закончивших расстановку войск. Слева от принца, громадный и великолепный, высился Удылгуб, и взгляд Рэя останавливался на нем с удовольствием. Гоблин был облачен в гномской работы вороненую кольчугу без рукавов, его обнаженные, поросшие грубым рыжим волосом лапы бугрились чудовищными мышцами и были перехвачены множеством чеканных серебряных браслетов, имевших, как выяснилось недавно, ритуальное значение. Голову его покрывал шлем со щитком для нижней челюсти в форме разинутой драконьей пасти, увенчанный конским хвостом, выкрашенным в алый цвет. Алое и черное были признанными цветами гоблинского войска. На поясе Удылгуба висел чудовищных размеров топор.
Дождь вполне устраивал Рэя. Его ударная группа состояла из каменных троллей, коих он мог использовать лишь ночью или в такой пасмурный день, как сегодня. Всего один солнечный лучик превратил бы это подразделение в живописную груду камней. Убедившись, что войска готовы, и что сегодня, по всей видимости, не распогодится, он поднялся со своего места и отдал приказ форсировать речушку.
От дождей она вздулась, ее коричневые торфяные воды неслись с неимоверной быстротой. Тролли вошли в реку и выстроились поперек русла, натянув меж собою веревку, держась за которую гоблины и прочая нечисть помельче смогли преодолеть водную преграду без особого риска быть унесенными потоком.
Эльфы ждали их наверху. Во время переправы редкие стрелы из дальнобойных луков барабанили по на совесть откованным гномами шлемам и кольчугам гоблинов и целыми десятками застревали в неуязвимых для них толстых шкурах троллей.
Рэй вместе с Удылгубом вышли из‑под укрытия, и дождь набросился на них. Гоблин выглядел внушительнее, но оба они знали, кто в этой паре более опасен. На Рэе не было доспехов. Он предпочитал свою быстроту, маневренность и искусство их сомнительной, отяжеляющей и сковывающей защите. Он снял плащ, и струйки воды стекали теперь по его груди и плечам, обтянутым кожаной курткой, а лоб перевязал шнурком, чтобы мокрые волосы не залепляли глаза. Чайка, как обычно, висела у него за спиной, распахнутые крылья приходились чуть справа, у виска, словно птица доверчиво села на его плечо. Оба запястья охватывали шипованные браслеты, на левую руку была надета стальная перчатка.
Принцу подвели его коня. В отличие от хозяина Расти с головы до ног был укрыт тонкой лошадиной броней из легкой стали с добавлением ванадия. Рэй вскочил в седло и сверху оглядел свое войско. Они уже выстроились на противоположном берегу, и принц поспешил присоединиться к ним. Он был не из тех, кто сидит за чужими спинами, а кроме того, в этом сражении у него имелся план внутри плана.
Гоблинскому войску нужна была эта стычка. Они уже потихоньку роптали на его политические игры, полагая, что им не стоило менять Хозяина ради мирной торговли с поселянами, тогда как они привыкли сами брать нужное в коротких и кровавых набегах. Гоблинское и эльфийское войска долго кружили по окрестным лесам, преследуя друг друга и ведя взаимную партизанскую войну на истощение. Эльфы ограничивались стрелой с верхушки дерева, безошибочно находившей щель в доспехах, или вылетевшим из кустов сверкающим сюрикеном. И, возможно, в том, что они наконец встали войсками друг против друга, была изрядная доля случайности, а также, быть может, того, что им всем осточертела ползучая война. Рэй не был уверен ни в том, что его сюда заманили, ни в том, что он сам их сюда загнал.
Он еще раз огляделся. Ровные гоблинские ряды радовали его глаз. Впереди, рассредоточенные вдоль всего строя, стояли каменные тролли с тяжелыми палицами, общим числом чуть более десятка. Им предстояло расчленить вражеский строй на отдельные группки, предоставив гоблинам рукопашный бой, в тесноте которого эльфы не смогут воспользоваться своим главным преимуществом – подвижностью. Самым главным представлялось ему быстро преодолеть разделяющее противников расстояние, ибо наиболее опасным подразделением эльфийского войска Рэй не без основания считал лучников. Если меченосцы и копейщики задержат движение гоблинов, лучники с удобных позиций прекрасненько их всех перебьют, не помогут и гномские доспехи. Меченосцев тоже стоило брать в серьезный расчет. Человеку они, конечно, не противники, но гоблины в большинстве своем народ малорослый и сутулый. Обладая значительной физической силой, они, тем не менее, значительно уступают в искусстве и проворстве эльфам, превосходящим среднего гоблина примерно так же, как сам Рэй превосходил Удылгуба.
И все же сейчас, когда он смотрел сверху на ровные ряды гоблинов, обмундированных в новенькие, еще жаждущие испытания в первой схватке панцири, кольчуги и шлемы, сжимающих оружие, откованное индивидуально каждому по руке, он думал, что его план может сработать. Ему случалось командовать и большими войсками, но это было – ЕГО. Лес алебард возвышался над войском, их тусклые острия были уставлены в низкое небо, бунчуки из конских волос и пакли, повязанные на них, чтобы кровь, стекая по древку, впитывалась и не позволяла рукам скользить, намокшие, обвисли, но сами древки были подняты вертикально и ровно. Рэй обладал достаточным военным опытом, чтобы по тому, как человек или иная тварь держит оружие, определить их настрой. Сегодня его войско было решительно настроено на хорошую драку.
Он кивнул, Удылгуб луженой глоткой проревел приказ, и тролли ринулись в атаку. Они резво преодолели половину полого вздымающегося берега и, утыканные пучками стрел, словно ежи – иглами, достигли вражеского строя.
Не дожидаясь, пока тяжелые шипастые палицы обрушатся на их головы, эльфы расступились, пропуская гигантов сквозь свои ряды, и снова сомкнулись за их спинами. Те в недоумении повернулись и попытались атаковать снова, но безрезультатно. Эльфы все время перегруппировывались, каждый раз оставляя замахнувшегося тролля окруженным пустым пространством. Палицы раз за разом плюхались в раскисший, ползущий даже просто под ногами дерн, и на шипы налипала черная жирная грязь. Каменные ступни расползались, даже устоять в этой круговерти было для троллей практически неразрешимой задачей. Но, тем не менее, свои функции они выполняли. До тех пор, пока откуда‑то из задних рядов не передали прочную сеть, сплетенную из металлизированной нити и, разумеется, тщательно заколдованную. Ее набросили на ближайшего тролля, эльфы засуетились вокруг него, словно муравьи вокруг гусеницы, и в считанные минуты он был тщательно упакован вместе со своей дубиной. Оказавшись в плену, он громко и злобно ревел, а потом принялся жалобно скулить, предвидя скорую свою казнь под солнечными лучами. Окрыленные первым успехом, эльфы принялись отлавливать прочих чудовищ.
Пока тролли отвлекали на себя внимание, вперед двинулись гоблины. Эльфийские лучники были поставлены не в самые выгодные условия. Предвидя град стрел, наступающие прикрывались огромными плетеными щитами. К тому же стрелять приходилось через головы своих, той передовой цепи, что постоянно перемещалась, состязаясь в проворстве с троллями, да и погода не благоприятствовала, дождь сокращал видимость даже для эльфийского глаза, тетива во влажном воздухе отсыревала и обвисала, теряя свою упругость, и те, кто не удосужился с начала дождей натереть ее воском или салом, просто оказывались выведенными из игры. К эльфийской чести скажем, что таких зеленых новичков в их стане было немного, костяк войска составляли опытные воины, прожившие на свете немалые сотни лет и стрелявшие на своем веку при всякой погоде. Они били в малейшую цель, мелькнувшую за щитами, в каждую щель в доспехах, в смотровые отверстия шлемов, в мелькавшие под щитами ноги, в руки, сжимавшие оружие. Это был, как предполагал Рэй, самый неприятный момент схватки, а потому лишь скорость продвижения могла сократить потери. Ему необходимо было как можно быстрее навязать своим противникам рукопашную.
Гоблины стремительно продвигались вперед, не обескураженные неизбежными потерями и распаленные желанием драки. Они уже почти достигли первой линии эльфийской обороны, вязавшей последних троллей, и лучникам стало очень трудно доставать их. Но тут из ближайшей рощи выдвинулся сюрприз Амальрика – отряд гномьей пехоты, и Рэй в приступе гнева ударил себя по колену. Досада его, однако, была не настолько велика, чтобы сделать это стальной перчаткой.
Гномы всегда были крайне неприятным противником. Строясь фалангой, они шли плечом к плечу, первая шеренга и боковые колонны от земли до самых глаз прикрывались высокими прямоугольными щитами, над которыми возвышались лишь верхушки стальных, ничем не украшенных касок. Первый ряд выступал, зажав короткие копья под мышкой и выставив их сбоку от щитов, второй – положив свои копья с более длинным древком на плечи первого ряда, и они двигались мерно и монотонно, столь же аккуратные в войне, как и в работе. Поразить их в глаза или в руки мог бы, пожалуй, только эльфийский лучник.
Гномы стали теснить гоблинов. Отбиваться мечом, видя перед собой надвигающуюся стену из щитов, ощетинившуюся копьями, движимую единым слитным усилием, было бессмысленно, и оставалось только смещаться влево, но там уже стояли эльфийские копейщики, перестраивавшиеся быстро и с толком. Тех, кто пытался противостоять гномам, поднимали на копья или же просто валили наземь, и фаланга прокатывалась по ним. Удылгуб оглянулся на Рэя и пальцем описал над головой круг.
Рэй кивнул.
Против гномьего пешего строя тоже имелась уловка. Оставив небольшую группу сдерживать натиск эльфов с тыла, гоблины развернулись к мерно наступающим гномам лицом. У многих из них на поясах висели многозубые крючья с прикрепленной к специальному кольцу цепью. Их назначение было многофункционально: с ними гоблины ходили на абордаж, штурмовали крепости. Сейчас же, рассредоточившись в разных местах того подобия строя, что они еще ухитрялись сохранять, эти бойцы принялись раскручивать крюки над головой, в точности повторяя траекторию, с помощью которой объяснились их начальники. Запущенные вглубь гномьей фаланги, крючья намертво впивались в доспех или в тело, гоблины слаженно хватались по нескольку за цепь и выдергивали жертву из строя, тем самым образуя в нем бреши, куда тут же устремлялись их соратники, вооруженные менее дистанционным оружием: палицами, алебардами, мечами и топорами. Фаланга, встретив достойное сопротивление, замедлила свое неумолимое движение вперед, и закипела столь желанная для Рэя рукопашная, в которой эльфийские стрелки уже опасались бить чужих, чтобы не зацепить своих. Обнаруженная в трупе гнома эльфийская стрела вполне способна положить начало межнациональному конфликту. Эльфы, значительно уступая в физической силе, перешли к своему тайному оружию. Воздух наполнился метательными стрелками, его со свистом рассекали целые веера сюрикенов, брошенные из всех возможных позиций: из‑за головы, из‑под локтя, с поворотом. Рэй увидел, как, держась за лицо окровавленными лапами, из сечи наощупь выбирается слишком заметный Удылгуб. Стон досады вырвался у него, уж очень ценен был этот громила, но через секунду он забыл о нем, полагая, что сочувствию и сожалению – свое время. Весь склон холма, размытый дождем и истоптанный тысячами ног, превратился в грязную лужу, где, лязгая доспехом и вопя от злобы и боли, возились представители трех крупнейших народов Волшебной Страны.
Но трех оказалось мало. Фальшивый кустарник, маскирующий окоп, раздвинулся, и оттуда навстречу упорно ползущему вверх гоблинскому войску высыпали люди, до сих пор тихо сидевшие в своей засаде. Единственные из всех, кроме, пожалуй, гномов, они превосходили гоблинов чисто физической силой. Но и они не должны были помешать осуществлению плана Рэя, того, что был внутри другого плана. Настал черед использовать последний резерв. Не оборачиваясь, он потянулся вбок и немного назад:
– Нагинату! – и требуемое немедленно было вложено в его руку.
Нагината – японская алебарда – является оружием скорее защиты, нежели нападения. Сам замысел алебарды – в создании универсального оружия, симбиоза меча и копья, что допускает удары рубящие, колющие и дробящие. Она представляет из себя длинное копьевидное прочное древко, один конец которого украшает сложной формы жало. Его боковая часть скруглена, заточена и имеет форму лезвия топора, а верхней придана форма акульего плавника, она заострена и предназначена для колющих ударов и вспарывания. Оба конца нагинаты – рабочие, на противоположной от жала стороне древка укреплен шип. Нагината, как, впрочем, и все оружие, не предназначенное для поединков, не считается благородной, поэтому в Школах ее часто обходят вниманием, сосредоточивая его на кендо – искусстве боя на мечах. Приемы кендо – приемы поединка, высшего проявления войны. Мастер же нагинаты, работающий обоими ее концами, выстаивает против нескольких меченосцев. Так что Рэй брал не то, что дорого ценят, а то, чего требовала ситуация. Последним его козырем был он сам. Мастер нагината‑до, он, право же, не знал, чего бы он не смог ею сделать.
Положив нагинату поперек седла, Рэй тронул ногами бока Расти и погнал его вперед, в самую гущу кипящего боя.

* * *

– Сам? – изумился Амальрик, глядя с холма вниз, на театр военных действий. – Но зачем? Почему он не применяет Могущество? Или применяет, а?
Он искоса взглянул на Джейн. Та покачала головой. Там, внизу, всадник на закованном в латы коне врезался в мешанину рукопашной, держа нагинату поперек седла и описывая восьмерки обоими ее концами. Гоблины приветствовали его воплем энтузиазма, а он пролагал себе дорогу, действуя своим универсальным оружием то как топором, то как копьем, то как дубиной, разбивая челюсти и черепа, вспарывая животы и подсекая поджилки, когда на это хватало времени, а чаще просто отпихивая тех, кто оказывался с ним рядом, подкованными железом сапогами, предусмотрительно вынутыми из стремян, отмахиваясь от наиболее назойливых латной перчаткой или же браслетом с шипами, бывшим при его точности и силе совершенно неотразимым орудием смерти. Кто‑то попытался снять его с седла, метнув крюк, но Черный принц, не моргнув глазом, отбил его древком, а пущенный следом сюрикен вскрыл дерзкому горло. Стороннему наблюдателю, склонному к обобщениям, он мог показаться самой смертью, вышедшей в это поле за урожаем. Поистине видно было, где пролегал его путь, и неважно, кто не успел убраться с его дороги: эльф, гном или человек. Боевой конь изредка оскальзывался на мокрой траве, хрипел и гарцевал, кружа, словно в танце, и с какой‑то непостижимой чуткостью вынося своего всадника из‑под ударов. Право, после Рэя свободного пространства оставалось куда больше, чем после тролля.
– Этот парень недаром потратил свои годы, – охрипшим голосом сказала Джейн, следя за тем, как он в третий раз из конца в конец пересекает поле боя.
– Ты уверена, что он обходится без Могущества? – недоверчиво переспросил ее Амальрик.
– Я не знаю способа обратить Могущество в воинское искусство, – просто ответила она. – Он делает только то, что может в принципе делать обыкновенный человек. Ох, только обыкновенный человек так это делать не может.
Он вдруг исчез из виду, на минуту скрывшись среди кустов, и пара в шатре не успела даже встревожиться, как раздавшееся у входа ржание и конский храп чуть не оглушили их. Настал и их черед увидеть, каков был его второй, внутренний план, и для чего он берег Могущество. Он вырос на пороге шатра, отбросив ненужную нагинату, с обнаженным Листом в руке, и Могущество, с которого были сорваны все запоры и запреты, то самое, черное, неистовое, творимое в гневе, ворвавшись в шатер перед ним, затопило его, отшвырнув в сторону, под стол ничего толком не успевшую сообразить Джейн. Ему не нужна была та драка внизу, где гоблины, эльфы, люди и гномы убивали друг друга для отвода глаз. Ему нужен был Амальрик, оказавшийся перед ним на расстоянии вытянутой руки, стоявший замерев, с меловым лицом и черными безднами мудрых циничных глаз. Джейн попыталась подняться, отчаянно и наспех разблокируя собственное Могущество, чтобы опереться на него в этом слепящем вихре и нанести ответный удар, но опоздала.
Крошечный эльф даже не пошатнувшись принял весь этот удар на себя, повернув в сторону Рэя раскрытые чашами ладони соединенных рук, и молодой принц, только что без всякого волшебства разметавший по полю вражеское войско и поднявший свою почти разбитую армию, высокий, статный, могучий и неостановимый, как цунами, схватился одной рукой за голову, другой – за грудь, отшатнулся, оступился и упал бы, если бы совершенно машинально не ухватился за полог. Джейн врезалось в память его смертельно побледневшее лицо, ошеломленное, потрясенное лицо совсем молодого человека, у которого шутя взяли из рук победу, Голиафа, сраженного не принимаемым в расчет Давидом. Он не вышел, не выскочил, а, шатаясь, как смертельно раненый, вывалился из шатра, и за полотняными стенками тут же раздались возня и крики.
На пороге возник эльф из охраны.
– Вы живы, Регент! Какое счастье!
– Не благодаря вам, – отрезал Амальрик. – Что там?
– Ему удалось взобраться на коня, но наши стреляли ему вслед и, кажется, попали. Он прорвал цепь наших, но ранен, и далеко уйти не сможет. Похоже, он сильно не в себе. Я приказал снарядить погоню…
– Догнать, схватить, – отрывисто приказал Амальрик. – Скрутить и приволочь на аркане. Готовьте плаху.
Эльф исчез.
– Ты хочешь казнить раненого?
– А ты хочешь позволить ему придти в себя и найти способ выкрутиться? В любом случае его судьбу по праву буду решать я. Или тебе напомнить, где ты была минуту назад?
Джейн села и, чтобы собраться с мыслями, пригладила растрепавшиеся волосы. Сейчас тут произошло нечто невероятное. Могущественного в его исключительном даре побило волшебное существо, само никоим образом не Могущественное. Не Могущественное? Как бы ни так! Не имея собственной энергетики, он превосходно умел использовать чужую. Разве не одалживала она ему энергию для того, чтобы он овладел палантиром? В тот миг, когда Рэй снял блокаду, Амальрик сумел перехватить и отразить направленный на него удар. Рэй все силы своего дара обрушил сам на себя. Немудрено, что ему пришлось так круто.
Амальрик подошел к своему креслу, сел и, не предлагая Джейн, налил себе вина. Он был оживлен и доволен, и принцессе даже показалось, что его щеки окрасились румянцем.
– Сопляк, – сказал он, бледно улыбаясь. – Мальчишка! Неполных двадцать пять против моих полутора тысяч! Мелкий хулиган. Щенок дворняжки. Духи земли и неба, какой дурак! Он что же, думал взять меня голыми руками за шкирку?
Прошел час. За ним еще один. Стало темно. Джейн и Амальрик терпеливо ждали. Войско гоблинов отступило за реку, и Амальрик язвительно предположил, что на рассвете их здесь уже не будет. Наконец на пороге их палатки вырос давешний эльф, пошатывавшийся от усталости. Его одежда носила следы бешеной скачки сквозь кустарник. Он преклонил колено.
– Вы связали его, надеюсь? – озабоченно спросил Амальрик. – Надо разделаться с ним прежде, чем он оклемается.
– Велите казнить меня вместо него, – непослушными губами выговорил эльф. – Он ушел.
Лицо Регента окаменело, на скулах вспухли желваки.
– То есть как – ушел? Он же был у вас в руках!
– Он сумел взобраться на коня, Регент, – сказал эльф. – Даже не взобраться, а так, животом на седло. Этот четвероногий дьявол и понес вдоль берега. Я готов поклясться, что мы не один раз попали в принца. Он оставлял за собою кровавый след такой ширины, что по нему ощупью можно было идти. Мы гнали его… и в какой‑то миг поняли, что преследуем только коня. Принц, видимо, свалился где‑то на дороге и откатился. Мы обыскали всю обочину на пятьсот ярдов, там и сейчас прочесывают берег. Уйти сам он не мог, если вся та кровь – его. Но… его там просто нет.
Джейн слушала эту спотыкающуюся речь и смотрела в лицо Регента. Оно менялось в точности так же, как незадолго до этого менялось лицо Рэя, выпустившего победу из рук. Вместо решительной точки у Амальрика вышло не сулящее ему ничего хорошего многоточие. Враг ушел, приобретя опыт…

Глава 7. НИКТО, КРОМЕ МЕНЯ

Рэя и Расти объединял чемпионский характер, в равной степени свойственный и тому, и другому, и это стало для принца настоящим благословением – подгонять коня у него не было никаких сил. Ему удалось подтянуться и сесть верхом, но это оказалось все, на что он в теперешнем своем состоянии был способен. Удар оглушил его, и Рэй на некоторое время потерял чувства равновесия и боли, и если первое очень его обеспокоило, то последнее в некотором отношении сыграло на руку. Когда воздух вокруг наполнился свистом стрел, он ощутил лишь несколько резких толчков, и только благодаря панцирю Расти, звоном откликавшемуся на попадания, запоздало догадался, что те достигли цели.
Бравый конь, преданный хозяину, пустился с места в бешеный галоп, и, боясь свалиться, Рэй упал к нему на шею, крепко обхватив ее руками. Он слышал за собой звуки погони, но серый туман беспамятства с кровавыми прожилками боли постепенно затягивал его сознание, и он с трудом, как через какую‑то вязкую субстанцию, проталкивал сквозь него мысли. Жизнь его зависела от того, удастся ли ему уйти, а для этого требовалось как минимум удержаться в седле. Они не догонят Расти, если в их распоряжении не окажется какой‑нибудь волшебный скакун, а всех обычных Расти превосходил силой и быстротой, как сам он, Рэй, любого из обычных людей превосходил воинским искусством. Второй его мыслью была та, что никогда раньше его не ранили столь тяжело. Боль пришла через несколько минут бешеной скачки, немного прояснив сознание и в клочья разорвав туман. Теперь он всеми нервами ощущал каждый шаг коня, невыносимо страдая от тряски. В нем засело как минимум с полдесятка стрел, кровь, смешиваясь с дождевой водой, стекала по лошадиной броне на землю, оставляя след, по которому эльфы могли идти, как гончие псы. Боль была безумной, единственным спасением от нее казалась потеря сознания, и только сам Рэй знал, как он к ней близок. Но потеря сознания в его теперешнем положении означала плен и немедленную смерть, а потому он вслушивался в свою боль и разве что не умолял ее остаться, жечь его еще и еще, чтобы не дать сомкнуться этому коварному туману, несущему лживое избавление.
Расти уходил по краю постепенно повышавшегося и наконец ставшего обрывистым берега, верхняя кромка которого густо поросла кустарником. Конь мчался напролом, колючие ветки соскальзывали по его великолепной броне, а вот всадник был для них желанной добычей. Ветки вцеплялись в оперение торчавших из бока, плеча и бедра Рэя стрел, и шевеление их в ране заставляло его думать обо всех муках ада, в который верили в мире, где он прошел обучение воинским искусствам. Впрочем, если его кто‑то удосужился придумать, значит, он где‑то есть. Взбешенный этой невыносимой болью, Рэй попытался вырвать стрелы, но древки одно за другим обламывались под его нетвердой неловкой рукой, а жала оставались в теле. Скверно!
Ветки хлестали его по лицу, впивались в волосы и отцеплялись с явной неохотой, каждый раз грозя лишить его глаз или скальпа. Рэй, как мог, прикрывал лицо сгибом локтя и отчаянно цеплялся за отступающую под напором кровавого тумана боль. Она уходила все дальше, наверное, вместе с кровью, покидавшей его тело, и вместе с уходящим сознанием. Потом его крепко ударила земля, гулко, словно бубен, отзывавшаяся на удаляющийся стук конских копыт. Ветви прибрежного кустарника не выдержали его тяжести, прогнулись и подались, и Рэй покатился вниз по глинистому склону, загоняя жала сидевших в нем стрел еще глубже и разрывая ими свою и без того истерзанную плоть, придя в себя от дикой боли и страстно желая лишь одного: умереть сию же минуту, чтобы не попасть беспомощным в руки врагов.
Он упал в ледяную воду, освежившую и приведшую его в себя настолько, что он попытался выбраться на сушу, и ему удалось вытянуть свое тело по пояс, прежде чем силы и сознание окончательно оставили его, и он уронил голову в намытую дождем грязь.
Камыши, печально мокшие у берега, были изломаны его падением и покрыты пятнами крови. Кровяное пятно расплывалось и на воде, пузырившейся под дождем, однако человеку, потерявшему сознание, пусть даже сколь угодно Могущественному, было все равно.

* * *

Туман перед его взором расползался на клочки, но то, что ему удавалось разглядеть в его промежутках, было ненатуральным и странным. Ему чудилось, что его скачка продолжается, но мелькающие фрагменты леса были разорваны, бессвязны, перетасованы и перевернуты, как в калейдоскопе, и он не знал в точности, отдается ли в его ушах стук копыт Расти или же биение собственного пульса. Боли не было, и это заставило его заподозрить, что он, возможно, уже попросту умер. Не торопясь, спокойно, насколько это возможно, он обдумал эту версию и, чтобы утвердиться в ней или отвергнуть, попробовал пошевелиться. Бесполезно. Он не ощущал боли, но не ощущал и собственного тела. Однако мелькание остаточных галлюцинаций сменилось иной картиной. Клочья тумана остались, они плыли перед его глазами, но вокруг было темно, как будто он находился в помещении, расположенном под землей, и где‑то вне его поля зрения горел огонь, дававший знать о себе лишь благодаря отбрасываемым бликам. Рэй подумал, что, возможно, потерял чувствительность из‑за слишком тугих пут, что означало плен.
Меж бликами огня и клочьями тумана, которые, кстати, с равной вероятностью можно было бы истолковать как ищущий выхода дым очага, мелькнуло лицо, и он всеми силами души вцепился в этот образ, осознав, что только тот способен все связать воедино и придать смысл происходящему. Все равно, какой это будет смысл. Хотя, возможно, это был просто какой‑то мимолетный дух.
Голову духа украшали длинные, круто вьющиеся волосы, что выдавало в нем женщину. Тонкий склоненный профиль был виден нечетко, но на белом лбу поблескивали бисеринки пота, а полные губы были плотно сжаты и оттого несколько бледны. Это склонившееся создание что‑то делало с ним, Рэем, что‑то достаточно трудное и важное для него, и Рэю удалось увидеть, как изящная кисть с длинными пальцами взметнулась утереть пот. Это худенькое личико сердечком, тонкие, надломанные в усилии брови. Клочья дыма, проносясь куда‑то, где был, вероятно, выход, затуманивали казавшиеся знакомыми черты. Интересно, на кой черт ей с ним возиться?
– Сэсс?! – позвал он.
Существо вздрогнуло, прервало свое занятие и придвинулось ближе. Лицо, немного испуганное, но полное ожесточенной решимости, оказалось совсем близко, и он понял свою ошибку.
– Солли?
Королева эльфов прижала ладонь к его губам, запрещая говорить, но он сердито мотнул головой и обрадовался тому, что это движение ему удалось.
– Я, конечно, – быстрым шепотом сказала она. – Ну кто, кроме меня, протянет тебе руку помощи?
– Почему я не могу шевелиться?
– Я одурманила тебя.
– Что за… черт?
– А как, ты думаешь, иначе я могу вытащить все то железо, которым тебя нашпиговали, словно цыпленка – салом? Тут же надо резать! Успокойся, тут ты в безопасности.
Она внимательно поглядела в его глаза, с явным неудовольствием покачала головой и высыпала на стоявшую у ее ног жаровню еще горсть белесых лепестков. Те вспыхнули, воздух наполнился сладким, пряным, слегка удушливым ароматом, и благоуханный дым вновь заволок взор Рэя, на этот раз – более основательно.

* * *

В бреду он снова вез ее по лесу в своем седле, и запах ее распущенных кос кружил ему голову, а под рукой прощупывались ее тонкие, как у птицы, ребрышки. Он слышал ее голос, но не разбирал слов, а Расти выступал медленным шагом и тянулся к одуванчикам.
Здесь было нечто несообразное. Во‑первых, откуда бы здесь, в его мертвом лесу, взяться одуванчикам? Во вторых, когда он подвозил Солли, ничего подобного он не испытывал: волосы ее, как будто, ничем особенным не пахли, и его вовсе не трогала хрупкость ее скелета. Эта теперяшняя была какой‑то совсем другой Солли, не той потешной малявкой, какую он знал с трехлетнего возраста. Эту он не знал. Знал только, что она сидит здесь потому, что хочет этого сама, и что нет закона превыше ее прихоти.
Потом он вновь вернулся туда, где уже был, в какую‑то полутемную комнату, где при первом его пробуждении горел яркий и жаркий огонь. Но сейчас здесь было все по‑другому. Огонь, по‑видимому, погас, а белый дневной свет лился из полукруглой дыры, приходившейся напротив его лица, и был смягчен массой вьющейся зелени, драпирующей отверстие по краям.
Рэй огляделся, насколько это позволила его туго забинтованная шея. Его ложе стояло в пещере, чьи стены сплошь были затянуты цветами и зеленью, возле своего изголовья он обнаружил холодную жаровню, а у другой стены, противоположной той, где лежал он сам, громоздилась охапка ароматных луговых трав с явным преобладанием колокольчиков и васильков, а поверх сена – легкие покрывала из разноцветного шелка. Сам он был старательно перебинтован, но не закован в кандалы, и боль, напоминавшая о себе при каждом движении, казалась лишь отдаленным воспоминанием о той, прежней боли. Но обстановка была незнакомой, а следовательно таила в себе неведомые опасности. Рэй, с трудом согнув руку, пошарил у себя на груди и подскочил бы, если бы мог. Листа – ключа к его Могуществу – не было на привычном месте. Несколько секунд он дико озирался, пока не увидел его висящим на деревянном столбике, что крепил свод пещеры. Рядом висела Чайка. Вопрос, сможет ли он до него в случае нужды дотянуться, представлялся ему более, чем академическим. Он поразмыслил и пришел к выводу, что паниковать рано. Если его заботливо лечили и не побоялись оставить нескованным и при оружии, значит, пока ему ничего не угрожает. Кроме, может быть, опасности умереть от голода.
Ветви, скрывавшие Убежище от нескромного взгляда снаружи, раздвинулись, и в пещеру шагнула его Хозяйка, которую он, несмотря на то, что стояла она против света, тут же узнал.
– Здравствуй, Королева, – сказал он.
За ней оставались крохотные лужицы воды, видимо, она отлучалась искупаться. Босая, как почти всегда, Соль, Королева эльфов, скользнула к его лежанке, сделанной из того же душистого сладкого сена, что и ее собственная, и опустилась на колени.
– Моя власть над травами чего‑то стоит, – удовлетворенно заметила она. – Лихорадка прошла, и раны уже не кровоточат. Здорово ты меня напугал. Я опасалась, что ты либо уже умер, либо отдашь концы у меня на руках.
– Пожалуй, в этом я готов с тобой согласиться, – кивнул он. – Где это мы?
– В моем тайном Убежище, – пояснила Королева.
– Тайном – для кого?
– Даже для эльфов, мой беглец. Таких у меня множество по всей Волшебной Стране, и только сама я знаю, где они спрятаны. Местечко это я, к тому же, накрыла колпаком‑невидимкой, так что даже в палантир тебя никто не найдет. Так что ничего не бойся. Я намерена поставить тебя на ноги и отпустить с миром.
Рэй молча некоторое время рассматривал ее.
– Несмотря на то, что у меня война насмерть с твоим народом?
Она пожала плечами.
– Ты делаешь то, что должен делать. Амальрик и Белый трон – тоже. Это их и твои дела. А я делаю только то, что мне хочется. Мне хочется, чтобы ты был жив и здоров, и не подумай, будто я такая благородная. В конце концов у меня насчет тебя шкурные планы.
Рэй продолжал смотреть на нее, все больше укрепляясь в том, что он не знает эту четырнадцатилетнюю девушку, хотя, как это ни парадоксально, знает ее с детства. Где‑то в глубине его души шевельнулся холодок настороженности: никто лучше него не знал, что она – фальшивая Королева, но тем более непонятным было некое окутывающее ее дрожание воздуха. Тут присутствовало какое‑то волшебство, непонятное, а потому опасное. Он даже моментом подосадовал на то, что Волшебная Страна полна героев, и многие из них даже симпатичные, а вот именно его угораздило вскружить голову малолетней Королеве. Но при воспоминании о волшебстве ток его мыслей принял иное направление.
– Какой я был дурак! – воскликнул он. – Я же должен был… ну, то есть, я мог догадаться!
– Не дергайся, – предупредила его Королева. – А не то швы разойдутся, и снова начнется кровотечение. О чем ты должен был догадаться?
– О том, что твой паразит‑Регент способен колдовать, пользуясь чужой энергией. Подумать только, доверься я одним своим кулакам, я преспокойно бы до него добрался! Хотя тогда меня срубила бы леди Джейн. Похоже, в тот день у меня не было шансов. И впредь не будет, если я не удосужусь изобрести нечто нетрадиционное. Так что, Солли, мне, можно сказать, засчитано самоубийство. Умнее буду.
– Тебе этого мало? – Солли указала на бинты. – Бросил бы ты эту затею.
– А что прикажешь делать? Цветочки собирать?
– Я не оставляю надежды в будущем приохотить тебя к этому безобидному занятию.
Рэй перевернулся на бок, но сделал это, кажется, чересчур резво и подавился вскриком боли. Нельзя ли воспользоваться тем, что она вроде как влюблена в него?
– Солли, солнышко, – сладко сказал он, – Амальрик ведь твой подданный, верно? Почему бы тебе не выдать его мне для скорого и справедливого суда за совершенные преступления, и не замять все дело миром?
Она насмешливо поцокала язычком.
– И лишить тебя цели и смысла жизни? И ты, надо полагать, свершив свое скорое и справедливое мщение, охотно примешься собирать вышеупомянутые цветочки?
– А я серьезно.
Рэй смотрел не мигая, одержимый внезапным и острым желанием подчинить себе волю самого независимого из духов Волшебной Страны. Он знал, что бесы, живущие в его глазах, вполне справляются с делом, когда оно касается любой из обычных девушек, тех, что существовали для него во множественном числе.
– А если серьезно, – задумчиво сказала Солли, – какая я, к черту, Королева, если вот так возьму и выдам на расправу своего подданного, будь он хоть тысячу раз виновен? Рэй, я не отдала бы и самого завалящего, но Амальрик для меня бесценен… хотя я терпеть его не могу! Рэй, на это я не пойду никогда, и прошу тебя удовольствоваться тем, что я спасла тебе жизнь.
– Спасибо, что напомнила.
Он откинулся на свою подушку, перехватив брошенный в свою сторону искрометный взгляд.
– Я знаю способ нас помирить, – со смехом в голосе сказала Королева Соль. – Посмотри‑ка сюда.
Она исчезла где‑то в глубине своего схорона и вернулась с подносом, где горделиво возвышался накрытый белой салфеткой кувшин, испускавший парной молочный дух, лежал ломоть сыра, горбилась круглая булка хлеба и пузатился горшочек, откуда доносился сводящий с ума запах меда.
– Ты был без сознания три дня, – напомнила она. – Мак знает свое дело. Но теперь ты голоден. Чем лучше ты будешь есть, тем скорее затянутся твои раны.
Уговаривать Рэя, впрочем, не приходилось, и Королева улыбалась, наблюдая его зверский аппетит.
– Теперь тебе, я полагаю, нечего желать? – поинтересовалась она.
– Кроме разве что доброго куска мяса, – шутливо посетовал Рэй, чем несказанно смутил свою Хозяйку.
– Я – вегетарианка, – сказала она с вызовом. – Как бы я могла требовать подчинения от зверей и птиц, если бы ела их мясо?
– Ясно.
Там, за входом в пещеру, солнце опускалось к горизонту, окрашивая воды реки в цвета расплавленного золота. Королева встала со своего места и принялась собираться в путь.
– Разве ты не останешься? – спросил немало удивленный пациент.
Она покачала головой.
– Я была здесь неотлучно, пока ты валялся без чувств, но мне нужны причины, чтобы оправдывать длительное отсутствие. Один раз я как‑нибудь отболтаюсь, но если я каждую ночь буду проводить неизвестно где, Амальрик встревожится и, чего доброго, возьмется за мною следить. Разумеется, он сделает это ненавязчиво и тактично, но мне, тем не менее, не хотелось бы осведомлять его о каждом своем шаге.
– Не ты ли пару часов назад толковала о том, что вольна делать все, что твоей душе угодно.
Солли вздохнула.
– Ну да. Но Амальрик всегда в курсе делишек своих Королев, и его вмешательство в них, практически, традиционно. Я могу скрыться от глаз его шпионов, но не от его логики. О да, он не смеет указывать Королеве, что и как ей надлежит делать, но никто не запрещает ему таким образом направить течение событий, чтобы Королева вынуждена была поступать так, как это выгодно ему. Он утверждает любовников своих Королев и избавляется от них, если считает это необходимым. Старый лис, разумеется, не пойдет на открытый конфликт, но если он всерьез примется гадить, мне, я думаю, придется очень туго. Иногда я думаю, что в его лице обзавелась деспотичным папочкой.
– Царствуешь, но не правишь, рыжая Королева?
Она кивнула и направилась к выходу.
– Я не опасаюсь теперь за твою жизнь, – сказала она. – Завтра я приду снова.
– Как ты доберешься до своего замка, или что там у тебя? Он настолько близок, что ты готова идти пешком?
– Не выведывай у Королевы ее тайн, принц. Я не скажу тебе, где спрятан мой дворец. А что до транспорта… Подумаешь, кликну единорога, он отвезет.
– Единорога! – со значением повторил Рэй, и Солли покраснела, но не опустила королевского взгляда.
– Я спасла твою шкуру потому, – с вызовом сказала она, – что надеюсь: придет время, и ты станешь первым моим мужчиной. Но я не собираюсь обещать, будто ты останешься единственным!
С этими словами она растворилась среди зелени, завешивающей вход, и Рэй, еще очень слабый, с видимым облегчением закрыл глаза и погрузился в целительный сон.

* * *

Стоя посреди выбранной ею поляны, Королева Соль нетерпеливо ждала, когда появится единорог, услугами которого она намеревалась воспользоваться. Животное возникло из кустов, бесшумно, как и всегда, разливая вокруг себя ореол мягкого белого света, испускаемый шкурой. Шерсть его представляла собой не грубый остевой волос, как у лошадей или, скажем, коз, а напоминала скорее птичий или кроличий пух, и столь же нежной была наощупь.
Солли махнула ему рукой, но животное остановилось в нескольких ярдах от нее и задумчиво и недовольно принюхалось.
– У тебя странный запах, Королева, – сказал единорог. – Ты общалась с человеком, который мне неприятен.
– У меня разные знакомства, – небрежно бросила Солли, хотя сердце ее замерло. Не хватало еще, чтобы единорог настучал Амальрику, а у того хватит ума сложить два и два.
– Ну так что с того?
– Ты пахнешь так приятно, – жалобно сказал единорог. – Ты пахнешь лучше, чем кто бы то ни было в Волшебной Стране, и любой из нас готов служить тебе с радостью и гордостью. Но этот прилипший к тебе запах! Он, как ложка дегтя, отравляет твое благоухание.
– Ну что, мне вымыться, что ли? – Королева была раздражена.
– Или позвать другого, кто не будет столь щепетилен?
Единорог отвернул голову и опустился на колени, подставляя ей спину. Ноздри его шевелились и раздувались, словно он старался разделить ноты смешавшихся запахов. Солли, пользовавшаяся услугами этих созданий почти с рождения, решительно направила его в сторону одного из своих тайных летних дворцов.

* * *

Не раз еще проделывала она этот путь, радуясь то ли выздоровлению Рэя, то ли тому, что ей удалось обвести Регента вокруг пальца. Старательно, хотя и неумело, она привела в порядок его изорванную стрелами и испачканную кровью одежду, и когда он смог, наконец, встать, они вместе подолгу сидели у самой воды, у входа в пещеру, скрытые от посторонних глаз зачарованной пеленой Королевы эльфов. Она рассказывала ему о своей жизни среди эльфов, о нравах этой среды, откуда он почерпнул много полезного, а он ей – об отце и брате, которых ему суждено было узнать лучше, чем ей. Когда она уставала, то засыпала прямо посреди его рассказа, прислонив голову к его плечу, обтянутому черной кожей куртки: нечто среднее между ребенком, женщиной и иллюзией. Тогда он брал ее на руки, уносил в пещеру, укладывал на ее цветочное ложе, а сам возвращался к реке и думал о том, что же все‑таки все они видят в нем такое, что пока еще не ощутил он сам, почему его чернота и титул вызывают неоправданные им пока в полной мере ненависть и страх, и о том, что если бы все это на самом деле в нем было, Солли не спала бы в его присутствии столь безмятежно, и сам он не чувствовал бы к ней робкой, не окрашенной чувственностью нежности. Он смотрел на нее, как на котенка, свалившегося с ног от усталости посреди игры, которому невозможно причинить вред и при виде которого хочется улыбаться. Сколько он помнил, так он смотрел на Солли всегда, и знать не хотел о ее завиральных идеях. Но все же ему приходилось признать, что пока он носился по мирам, получая образование, набираясь опыта и поднимая трон, она выполняла свою угрозу – росла, и вероятно, всерьез рассчитывала испытать на нем обретенную власть и покуситься на его свободу.

* * *

Когда ему настало время уходить, когда Чайка вновь раскинула свои крылья над его правым плечом, а Лист занял привычное место в ножнах на груди, Королева в последний раз накормила его молоком и медом и, признаться, он ожидал от нее напоминаний, какими всегда оканчивались их встречи, но она промолчала, и в тот момент, когда он только собирался подняться от стола, поцеловала его в губы с такой нежностью, о существовании какой он, занимаясь любовью между делом, до сих пор просто не знал.
– Ты очень, очень красивый, – сказала она, рассмеялась над его растерянностью и исчезла в ореоле дрожащего света.
А когда он вышел из пещеры, готовый пуститься в путь, его ожидал еще один сюрприз. У входа, кося на него сконфуженным глазом, стоял Расти в полном лошадином обмундировании, за исключением аккуратно сложенной рядом брони.
– Духи земли и неба, животное, как ты позволил сотворить с собой такое?
Расти виновато потупился. Его хвост и грива были любовно заплетены в множество мелких косичек, каждую из которых украшал яркий цветок или ленточка, и весь вид его был, словно у первого парня на деревне, где один двор.
– И не вздумай заявить, будто все это тебе по вкусу!
Делая зверское лицо, Рэй принялся расплетать все эти замысловатые узелки и бантики, выдирая и выбрасывая прочь мишуру, делавшую нелепым его боевого коня. И, может быть, ему только слышалось это сдавленное хихиканье, раздававшееся совсем рядом, слышалось потому, что в глубине души он хотел его услышать.

Глава 8. ИНТЕРЕСЫ ЭЛЬФОВ

Тоннель, по которому шагал Амальрик, проложен был частью под землей, частью – на ее поверхности, заботливо укрытый густым кустарником от нескромных и вражеских глаз. Регент был в бешенстве, и свита, уставно отстававшая от него на шаг, чувствовала это, хотя он и не давал им повода опасаться его без вины. Его гнев, невыносимый для него самого, устремлялся на недоступную цель, на ту, над кем он не властен.
Со всей своей свитой он остановился у невысокой двустворчатой дверки, где денно и нощно дежурила стража, словно та, чей покой они охраняли, была здесь узницей, а не Королевой. Навстречу Амальрику вышел распорядитель.
– Надеюсь, сегодня Королева не отменила мою аудиенцию? – спросил Регент. Распорядитель обменялся с ним понимающим взглядом, он, как и Амальрик, тоже имел немалый стаж царедворства при взбалмошных Королевах.
– Нет, сегодня она ждет вас, Регент. Но, должен предупредить, она сильно не в духе.
Регент кивнул, сделал остающейся за дверями свите знак «вольно» и шагнул в открывшиеся двери, сделанные с таким расчетом, чтобы в них не наклоняясь могла проникнуть женщина среднего роста. Здесь была святая святых – личные покои Королевы эльфов.
Они не блистали роскошью, да и зачем? Они замышлялись лишь как тайное убежище, где Королева, не достигшая вершины своего искусства, пряталась от более могущественных врагов, в мирное же время к услугам ее был весь мир Страны Вечного Лета: она по праву звалась Владычицей Зеленых Лугов, где танцевала в волшебные ночи полнолуния ритуальные танцы, тайные для любого из смертных, Повелительницей цветов и трав, птиц и зверей, приходивших и прилетавших на ее зов, Хозяйкой иррациональной магии, которую никто не мог объяснить, самым вольным духом Волшебной Страны. Она сама не любила две эти тесные комнатки: спальню и приемную, где ей приходилось встречаться с Регентом, внешне почтительно разъяснявшим ей ее обязанности. Она знала цену его почтительности, и он догадывался о том.
В ее покоях было полутемно, горел лишь камин, разгоняя вечную сырость подземного Укрывища, и юная Королева смотрела на огонь, вызывая в нем по своему усмотрению разные картины, доступные лишь ее взору. Она с ногами забралась в резное деревянное кресло, со всех сторон обложившись подушками, и напоминала птицу в гнезде. Ее кудри струились по подлокотникам и спинке, свешиваясь почти до земли, кулачок задумчиво подпирал подбородок. Она смотрела в огонь, и Амальрик дорого бы дал, чтобы увидеть то, что зачаровало ее взгляд. Впрочем, он знал, что магия огня обращена лишь в прошлое, что она видит там только то, что уже свершилось. Он давно уже пережил свое благоговение перед Королевами.
Он опустился перед нею на одно колено, как того требовал придворный этикет, и ждал, пока она разрешит ему встать. Пауза эта показалась ему несколько затянутой, словно Королева желала продемонстрировать ему свое право на власть. Может быть, она просто пребывала в состоянии глубокой задумчивости, но Амальрик давно отвык просто истолковывать побуждения своих визави.
– Поднимись и садись, Регент, – вздрогнув, поспешно сказала она. – Ты принес мне невеселые новости?
Выходит, она тоже научилась читать по глазам? Что ж, немудрено, учитывая, сколько времени и сил он вложил в нее.
– Да, Королева, – твердо ответил он. – Твой народ опять воюет с Черным троном, и на этот раз за нашей спиною не стоит Светлый Совет.
Язык ее тела безошибочно подсказал Регенту, что Королеве неинтересен разговор о войне.
– Ты обладаешь всей полнотой власти, Регент. Народ покорен любому твоему слову. Чем я могу тебе помочь?
Она очень неплохо прикидывалась.
– Не мешай, по крайней мере, Королева.
Она приподняла левую бровь, обозначив недоумение, но он уловил внутри нее легкую дрожь.
– Может быть, мне не дано проникнуть взором за семь преград Иллюзии, Королева, но они не могут встать на пути разума. Ты спасла жизнь принцу Черного трона. Пока об этом знаю только я.
– Мой дорогой Регент, это голословное утверждение.
– Нет, если к нему приводит цепочка безукоризненно логичных рассуждений. Нет следопыта лучше эльфа, верно?
– Во всяком случае, я это неоднократно слышала от самих эльфов.
– На конце кровавого следа должен был обнаружиться либо сам принц, либо его бездыханный труп. След не мог так просто оборваться.
Королева с видом школьницы, ищущей ответ на каверзный вопрос, обратила глаза к потолку, откуда и взяла ответ.
– Мог, если его унесло бы какое‑то чудовище.
– Преданные ему чудовища оставляют следы, которые не заметит только слепой.
– А если оно летает? Если это, к примеру, был дракон?
– А если это была мастерски поставленная иллюзия? – задал встречный вопрос Амальрик. – И я знаю мастерицу, которая способна провести самых опытных следопытов в двух шагах от цели. И у которой есть личные причины это сделать.
– Например? – с вызовом бросила она.
– Например, детская дружба. К тому же ни один дракон, ни одна тварь, служащая Тьме, не способны спасти жизнь своему принцу, на их глазах истекающему кровью. Скорее, они тут же растерзали бы его, чтобы насытиться хоть на мгновение. Они не способны устоять против запаха горячей крови. А кроме того, Королева, тебя видели, когда ты ловила в лесу его коня и вплетала цветы ему в гриву. Тогда ты пренебрегла завесой. К тому же ты отсутствовала тpи дня после битвы. Столько, сколько, по моим расчетам, могло понадобиться принцу, чтобы пpидти в сознание.
Она могла, разумеется, заявить, что все его улики – косвенные, что коня она позвала лишь потому, что ей понравилось это красивое животное, но она вкусила власти, а потому надменно не желала юлить. С одной стороны это было ему на руку, так как сокращало путь к истине, но с другой – вызывало невольное уважение к Королеве, а следовательно, мешало как следует на нее надавить. Она бесила его, как никакая другая, под чьим прикрытием ему приходилось тянуть это бремя.
– Ты нарушаешь закон, Регент, – бросила она ему звонкое обвинение. – Даже если допустить, – учти, я говорю: «допустить!» – что я сделала это, мое исконное право – слушаться лишь своих желаний! Указывая мне, ты нарушаешь закон.
– Все, что я делаю, я делаю для блага своего и твоего, Королева, народа. Много лет назад ты выбрала нас сама. И я был бы готов ради блага моего народа нарушить закон, даже если бы ты была моей истинной Королевой.
Королева медленно опустила ноги на пол, а руки – на подлокотники, ладонями вниз, и окаменела в этой позе.
– Что означает сие утверждение, Регент?
– Ты прекрасно знаешь, девочка, что оно означает. Никакая ты не Королева. Ты – компромисс, которым я охотно воспользовался, чтобы замять конфликт с Белым троном. Неужели ты думаешь, что я поверил в это?
Его палец указывал на венок мелких родинок, на руну Ку, украшавшую ее обнаженную руку повыше локтя.
– Мне известно, что у принца Черного трона на этом же месте есть татуировка, изображающая грифона, терзающего единорога. Не она ли натолкнула тебя на мысль, девочка? Я не верю в совпадения. Очень уж в критической ситуации заявила ты свои права на трон: гибель грозила твоей матери, а Белый трон был беспомощен. Я не жаждал ни войны, ни смерти Саскии Клайгель, рассматривая все это как жестокую необходимость, и потому воспользовался тобою для отсрочки решения проблемы. Я принял тебя, а за мною – и все остальные. Я даже могу предположить, каким образом вы с этим исчадием ада излечили надрезы, придав татуировке врожденный вид.
– Совершенно верно, – глядя ему в глаза, надменно подтвердила Королева. – Когда исцелили мою мать, смертельно раненую твоим наемным убийцей, во фляге с живой водой оставалось еще несколько капель. Я догадалась припрятать фляжку, а когда Рэй сделал мне наколку, затерла воспаленное место. Ну и что же ты теперь будешь делать, Амальрик? Ты не посмеешь объявить, будто бы твоя Королева – фальшивая, ибо подобное признание нанесло бы твоему имиджу непоправимый вред в глазах народа. Если я не удовлетворяю тебя, тебе придется подстроить мне несчастный случай. Потом – убрать мою мать, Леди Тримальхиара, поскольку истинная Королева не появится до тех пор, покуда та жива. Если ты сделаешь это, Артур Клайгель станет твоим смертельным врагом и присоединится к Рэю, который тоже не спустит эльфам моей гибели. Принцесса Джейн в подобной ситуации, скорее всего, поддержит своего преемника, а не тебя. Ты выстоишь, Амальрик?
Он поднял руку, будто защищаясь от ее слов.
– Не будем заходить столь далеко, Королева, – сказал он, и она торжествующе улыбнулась. – Ты сделала то, что сделала, и обратно дороги нет. Но теперь я, твой подданный, что стоит от тебя по правую руку, прошу твоей защиты. Война идет не за власть. Она идет за мою голову. Я прошу для себя защиты твоей магии.
Она глядела на него не мигая, и ее губы кривились в насмешливой улыбке, и ничто не могло оскорбить его сильнее, чем эта насмешка.
– Ты тоже знал, что делал, – сказала она. – Ты посылал убийц к моей матери, и ничто, кроме, быть может, отъезда ее в Бычий Брод, да того маленького розыгрыша, что устроили мы с Рэем, не смогло бы спасти ее жизнь. Тебе нравится быть дичью, Амальрик? Знаешь ли ты, эльф, что Рэй просил у меня твою голову? Знаешь ли ты, что если бы я дала ему согласие, ты сейчас не стоял бы здесь?
– Благодарю тебя, Королева.
– Не стоит. Но и защиты моей ты не получишь. У тебя есть власть, которой ты в состоянии воспользоваться. Защищайся сам. Это будет справедливо. Сейчас же оставь меня. Аудиенция окончена.
Амальрик церемонно поклонился и направился к двери, но оттуда обернулся.
– Ты же понимаешь, Королева, что ты со мною – в одной лодке!
– Нет! – был ее быстрый ответ. – Я не сяду с тобой в одну лодку, Амальрик.

Глава 9. БУНТ ЕДИНОРОГОВ

И еще год прошел для принца Черного трона в неизбежных повседневных хлопотах. По возвращении в Черный Замок он обнаружил там свою потрепанную, вынужденную отступить армию под жестким присмотром Удылгуба, метившего, как подозревал Рэй, на высокое место, с явной неохотой уступленное законному владельцу. К удовольствию принца гоблин оказался жив: метко пущенный эльфийской рукою сюрикен вонзился одним из своих лучей ему в глаз, но мозга не задел: шип звездочки был слишком короток для внушительной емкости гоблинского черепа, отнюдь не до отказа заполненного серым веществом. Удылгуб вырвал сюрикен долой, и теперь его и без того жуткую физиономию украшал чудовищный шрам, при виде которого становилось тошно даже такому бывалому вояке, как Рэй: еще бы, с равной вероятностью это мог быть его глаз. Он настойчиво порекомендовал заместителю носить повязку хотя бы в домашней обстановке.
Они не упрекнули его в поражении. Биты они бывали частенько, и не привыкли винить начальство, хотя сам Рэй в подобной ситуации молчать бы не стал. Видевшие его в бою преисполнились глубокого почтительного восхищения и пошли бы теперь за ним, не рассуждая, куда угодно, в чем и состоит главное достоинство безмозглых народов. Но Рэю несвойственны были бесплодные сокрушения: он имел то, что имел, и намеревался использовать это с максимальным эффектом. Он поручил Удылгубу контроль за воинскими тренировками, связался с Крамаром насчет нового военного заказа, предложив тому для пущей эффективности перебраться в обширные рудники, кузницы и прочие мастерские под Горой, на что гном с восторгом согласился. Рэй давно мечтал вдохнуть жизнь во все эти титанические сооружения.
Эльфы, выставившие против него сборную армию трех свободных народов, заставили его задуматься о формировании собственных наемных отрядов. Не без оснований он полагал, что найдется немало сорвиголов, желающих сражаться за звонкую монету, и, как показало дальнейшее, не ошибся в своих ожиданиях, тем паче, что он слыл щедрым Хозяином.
Он отправил несколько экспедиций в горы для поимки каменных троллей, новых, способных заменить подразделение, полностью потерянное им в памятной стычке, первую из них сопроводив лично и получив немалое удовольствие от сопутствующих походу опасных приключений. Около десятка отловленных особей были посажены в клетки в подземельях Замка, и Рэй посвящал некоторое время обучению их боевым искусствам. Но не армейские и не хозяйственные заботы занимали основную часть его времени. Он проанализировал свое поражение, сделав вывод, что проиграл в Могуществе. Могущество, следовательно, в схватке с Амальриком следовало упрятать подальше. Распределив обязанности между приближенными и дав понять, что за их исполнение намерен спрашивать строго, Рэй сел к палантиру, заботливо помещенному в предназначенный для церемоний тронный зал.
Могущество не дается глупцам. Сперва хрустальный шар отказывался повиноваться ему, показывая лишь невинные сценки городской и сельской жизни. Все действительно важное казалось ему затянутым непреодолимой пеленой чужого колдовства, маскирующего зоны жизненных интересов в той или иной степени способных чародеев Волшебной Страны. Но чем больше времени он проводил наедине со своей норовистой игрушкой, тем больше они привыкали к характеру друг друга, и вскоре Рэю стало казаться, что будь артефакт с самого начала послушен его воле, он быстро бы ему наскучил. Примитивные люди тоже ему не нравились. Мало‑помалу он учился задавать наводящие или обводящие вопросы, лишь косвенно относящиеся к волнующим его вещам, и достиг немалых успехов в извлечении на первый взгляд надежно спрятанных секретов. Так, например, увидев в таверне весело пирующих торговцев фуражом, он догадывался, что они заключили выгодную сделку. Поиски фуража приводили его в город, где объявилось множество лошадей, испытывавших потребность в корме. Множество лошадей, в свою очередь, подразумевало армию, после чего оставалось ненавязчиво узнать, кто правит городом, и исходя из этого выяснить, какая тут готовится авантюра, в то время как придворный чародей оставался в счастливом неведении о том, что нашелся хитрец, обведший его вокруг пальца и приподнявший завесу тайны, заведомо рассчитанной на попытку проникновения «в лоб». От развития своих аналитических способностей Рэй приходил в восторг. Сеансы с палантиром напоминали ему игру в шахматы на нескольких досках, а маленькие победы вдохновляли сражаться за информацию со все большим упорством.
Вот только Хайпур ему ни с какой стороны не поддавался. Пока. Священный город Белого трона скрывался под такими напластованиями охранных заклинаний, что к нему никак не удавалось пробиться даже косвенно. В равнодушное лицо своего палантира Рэй пренебрежительно заявил, что Белому трону следовало бы поберечь свои силы для доброй драки, а не отсиживаться в тайном Убежище, что, по его мнению, считалось недостойным поведением, но, тем не менее, вынужден был признать, что Хайпур ему пока не по зубам. Может быть потом, когда он заставит их порастрясти запасы Могущества в войне, Белому трону придется снять часть сил с маскировки тайного города. Пока же он старательно заполнял на своей карте белые пятна эльфийских замков и троп. Как уже упоминалось, Рэй умел вкладывать все силы и всю душу в то, что непосредственно его интересовало.
Он дал эльфам понять, что ему многое известно, организовав несколько налетов на их укрепления, прежде считавшиеся тайными, и с удовлетворением отметил, что растревожил их, заставив непрестанно ждать нападения и без толку буравить оком ночь. Он использовал теперь их собственную тактику: малочисленные летучие отряды невесть откуда сваливались на голову Доброго Народа и, учинив опустошение в рядах, исчезали прежде, чем те успевали организовать эффективную оборону. Но он еще не накопил сил для настоящей войны, а потому текущее положение почиталось хотя и напряженным, но вполне мирным.
К его немалому изумлению Тримальхиар открылся ему без всякого труда. Он просто захотел увидеть его, и тот возник в палантире со всеми своими с детства памятными улочками, башнями и лицами. Там текла все та же насыщенная заботами мирного строительства жизнь. Он увидел лица Артура и Сэсс, и раздраженно оборвал сеанс. Тримальхиар намеренно демонстрировал свой нейтралитет, но Рэй‑то знал, что во время войны нейтралитет не является самой надежной защитой. Пусть холодная, война все‑таки идет. Сэсс, разумеется, не волшебница, ей в одиночку не поставить заслон враждебной магии. Принцессе Джейн следовало бы позаботиться о ней, а не сидеть в своей Белой норе.
Он погасил палантир, вышел из зала и велел оседлать для себя Расти. Раздражение от беспомощности близких людей требовало выхода, и он внезапно решил съездить в Тримальхиар и предупредить Артура. Научить, если понадобится. Пусть поставит блокаду. Хоть плохонькую… хотя он очень сомневался насчет того, что Артур способен хоть что‑то сделать спустя рукава. Мальчишка – Могущественный. Мало ли, какие силы вмешаются в войну, и Рэй не хотел допустить, чтобы Артур стал их заложником. Даже если нейтралитет Тримальхиара способен дать какую‑то защиту, проба сил ему не помешает.
По его приказу подъемный мост был опущен, Расти прогрохотал по нему подковами, окутанная дымами своих подземных заводов Гора осталась позади, и принц углубился в лес, торопясь миновать его окоченевший покой. Он недолюбливал эту мерзкую знобкую стынь, среди которой ему приходилось жить, и полагал, что, имея эту погоду раз в году, в ней можно отыскать своеобразное очарование, но жить так постоянно… Бр‑р! Еще одна весомая причина для вражды с Белым троном.
Как только он миновал просеку, по которой ранее проходила граница, сразу стало заметно теплее, он расслабился и чуть‑чуть утишил аллюр коня. Пробивавшееся сквозь высокие кроны солнце касалось его обветренных щек, как чьи‑то ласковые пальцы. Вообще, немного устав от общества нелюдей, он рад был поездить здесь в одиночку, никак не проявляя ни силы, ни Могущества.
Лес впереди редел, за ним вставала светлая стена дня, золотой просвет, рябящий от бешенства неширокой бурной речушки. Рэй выехал на берег и пустил Расти вдоль него шагом, неспешно продвигаясь в поисках удобного брода.
Вверх по реке шел нерестовый ход лосося. С остервенением безумцев крупные рыбы, коими кишела река, неслись против неистового течения, молниеносными радугами выгибаясь над порогами, преодолеваемыми снизу вверх, и солнечные лучи, отраженные от воды и многократно усиленные зеркальной рыбьей чешуей, слепили Рэя так, будто здесь творилась какая‑то магия. Рыбы были неостановимы в своем стремлении продолжить род. Рэй спрыгнул наземь. У его ног лился сплошной поток живого серебра, от которого над рекой вставало зарево многих тысяч радуг.
– Привет, Рэй! – сказали из‑за реки, и этот негромкий голос достиг его слуха, как если бы тот не был полон грохота и плеска. От очень немногих на всем белом свете он мог ожидать этих простых дружелюбных слов.
Она возникла, как всегда, из дрожащего горячего воздуха, из радуги, стоящей над порогами речушки. Рыжая Королева сидела на валуне, по‑мальчишески расставив колени и упершись в них локтями. Ее лицо было покрыто брызгами воды и веснушек, капли искрились в волосах чистыми бриллиантами, расплываясь темными пятнами на подоле ее невообразимого платья из чего‑то струящегося и вьющегося. Босые ступни, наивно выглядывавшие из‑под подола, упирались в мокрую шкуру камня. Королева, сурово сведя брови, пристально рассматривала бешено несущуюся мимо нее, бьющуюся на мелководье рыбу.
– Многие из них погибнут, – сказала она. – Ну что за страсть?
Тримальхиар выскочил у Рэя из головы. Королева встала и сделала несколько шажков к воде, закусив губу и нерешительно разглядывая здоровенных, ничего вокруг себя не видящих рыбин, каждая из которых легко сбила бы ее с ног.
– Давай, я к тебе перейду! – крикнул Рэй.
Она помотала гривой рыжих кудрей.
– Нет, мне надо к тебе! У тебя есть веревка?
Но Рэй, опасаясь за нее, поспешил спрыгнуть в воду и побрел к ней, борясь со сбивающим с ног течением, и где ногами, а где Могуществом распихивая мельтешащих кругом рыб. Брызги густой росой усеяли его ресницы, он почти вслепую добрался до Королевы, протянувшей ему с берега руку, вытер лицо, ухватил ее поперек талии, как кошку, и отправился в обратный путь. Ярящаяся вода доходила ему до колен. Когда он достиг берега, Королева выскользнула из его рук, как лосось, и снова обернулась к реке, пользуясь возможностью рассмотреть ее теперь с этой точки. Казалось, ход рыбы каким‑то образом зачаровал ее.
– Многие из них погибнут, – повторила она, не глядя на собеседника. – Они выбрасываются на мели, бьются в конвульсиях, раздирая себе бока и живот об острые камни. Кто угодно может поймать их теперь голыми руками, тогда как всего этого кошмара они могли бы, по здравом рассуждении, избежать. Но они не хотят. И так из года в год. Что за безумие овладевает ими?
– А почему тебе надо было именно сюда? – поинтересовался отдышавшийся Рэй.
Она сделала небрежный жест в сторону, словно отмахнулась от чего‑то, словно отдернула завесу, и в берегу, среди нагромождения валунов открылся до того зачарованный зев грота. Ледяные влажные пальцы вцепились в его руку, и Солли потянула его за собой.
Пол грота был выровнен и усыпан мелкой светлой галькой, среди которой, если потрудиться, можно было найти сердолик. Сквозь неплотно сдвинутые глыбы проникало достаточно света, и Рэй помедлил, прежде чем войти под казавшийся столь ненадежным свод. Королева усмехнулась его нерешительности, но это вышло у нее немного натянуто.
– Не бойся. Тут такое колдовство, что и каменный тролль не сдвинет с места ни камешка.
– Хочешь мне о чем‑то рассказать?
Она шевельнула уголком рта, что должно было обозначать улыбку.
– Ты пытаешься забыть, – сказала она. – Но ты помнишь. Мне пятнадцать лет, Рэй, и я хочу, чтобы это произошло сегодня.
Тупым Рэя еще никто не называл. Она не соблазняла, она требовала, глядя в упор серыми глазами, огромными на худеньком лице, на первый взгляд прозрачными, но потом, при пристальном рассмотрении, затягивавшимися туманом недоступных грез. Она вела себя не так, как полагалось бы насмерть влюбленной девице, и это сбивало его с толку. Будь на ее месте любая другая, он, ни минуты не медля, ляпнул бы что‑нибудь вроде: «В другой раз, крошка», или же, если предложение его устраивало: «Ну что ж, пара часов у меня есть». Он привык внушать безумную страсть и, сказать по‑правде, испытывал к сей ипостаси человеческих чувств весьма мало уважения. Привык уводить самую красивую гризетку в компании, но те были и постарше, и поопытнее, и ему с ними было попроще. Но это была Солли, которую он знал с детства, и которую никогда не знал, потому что никто не может с уверенностью сказать, будто знает Королеву эльфов. Меньше всего на свете он хотел потерять ее доверие и дружбу. А он их, несомненно, потеряет, если поведет себя неправильно. Она спасла ему жизнь и имела право требовать награды по своему вкусу. И ей, разумеется, было наплевать, что он не привык расплачиваться подобным образом. Да она ведь и не награды требовала. По чести, разве не предупреждала она его о своем выборе еще пять лет назад? Разве не посчитал он тогда ее слова за детскую блажь? Разве тогда попытался выбить дурь из этой взбалмошной головки? Нет, пустил все на самотек, предоставив ей возможность лелеять мечты… да и вообще считать, что все будет так, как ей того хочется. Так что винить, кроме себя, некого.
Она выпустила его руку и, отвернувшись, пошла вглубь грота, где громоздилось ложе из любовно собранных кувшинок и лилий, достаточно широкое для двоих.
– Ты волен, разумеется, уйти, – сказала она. – Я, наверное, дура. Мне почему‑то и в голову не приходило, что я могу оказаться нежеланной.
Да нет же, она была очень хорошенькой девочкой. Девушкой. В южных, например, странах, где ему доводилось служить, особу ее возраста давно объявили бы старой девой. Дело‑то совсем не в том. Пусть свидетельствуют все любящие подсматривать и подслушивать духи земли и неба, сейчас он думал только о ней. О том, что, в итоге, будет для нее лучше. Что, черт возьми, с нею будет, если он сейчас оттолкнет ее? Даже самый положительный герой выглядел бы сущим дураком в этой ситуации. Он знал, что существует и такой сорт благородства, когда из соображений высшей чести отказывают девушкам, молящим о любви. В гробу он такое благородство видел! Под этой маской таится лишь боязнь личной несвободы. Что за черт! Кому, как не ему, знать, что Солли всегда сама решает за себя.
– Я не уверен, – сказал он, – что ты сама этого хочешь.
Она повернулась к нему с рукой, поднятой к горлу, и он мимолетно заметил оставленные на запястье отпечатки зубов. И устыдился, что вынудил ее саму говорить все это.
– Я хочу, – тихо сказала она. – Поверь, я могла бы играть на твоих чувствах, как на арфе, то повергая тебя в беспросветное отчаяние, то одною лишь улыбкой вздымая на вершины восторга. Я все это умею, ведь Королева эльфов – это дух любви. Подобное умение – первое, чем я овладела в своей свободной жизни. Я могла бы сию же секунду швырнуть тебя к своим ногам, и ты молил бы об одном лишь взгляде. Но я не хочу проделывать все это с тобою, Рэй. Мы оба заслуживаем честной игры.
– Солли, после этого мы перестанем быть друзьями.
У нее вырвался недоверчивый нервный смешок.
– Ты уже перебрал все предлоги, чтобы смыться? Разумеется, между нами нет и не может быть никаких обязательств, стоит хотя бы вспомнить, кто – ты, и кто – я. Я буду с тобой до тех пор, пока сама не захочу иного. Если ты считаешь меня привлекательной, конечно. Если же ты отпихнешь меня, я, найду кого‑нибудь еще, но вот тогда‑то мы точно перестанем быть друзьями.
Она язвила, но тут попала в точку. Он, оказывается, не желал, чтобы на его месте, здесь, оказался кто‑нибудь другой. Может быть, именно поэтому он не отказался от навязываемой ему роли еще тогда, пять лет назад. И уйти было нельзя. Он в любом случае отвечал за все, что здесь произойдет.
Она вздрогнула и словно окостенела, когда он положил ладони на ее тоненькие плечи. Когда он касался губами ее волос, он ощущал, что она напряжена и натянута, и, сказать по‑правде, не испытывал никакого желания, а только возникшие неизвестно откуда неловкость и вину, и чувствовал себя изрядной свиньей.
– Вероятно, приписываемое мне негодяйство сильно преувеличено, Солли. Я так не могу. Ты же совсем не отзываешься.
Она вертким ужиком развернулась в его руках, подставив душистые полураскрытые губы. Обстановку немного разрядило то, что целоваться ей, по‑видимому, нравилось. Он надеялся зацеловать ее до головокружения, до стона, и она в упоении откидывала голову, позволяя ему ласкать губами голубые жилки ее шеи, но ниже все шло прахом. Стоило ему коснуться ее обвитого шелками тела, как под его руками зарождался мелкий озноб, сбивавший его с толку. Солли не могла расслабиться. Она стискивала зубы, даже до крови закусила губу, пытаясь побороть эту позорную дрожь, но все было напрасно. Рэй разозлился. Кой черт! Это женское дело – понимать и приспосабливаться к мужчинам, с которыми им хочется быть. Ему бы и в страшном сне не приснилось, что он должен понимать какую‑то женщину. Честно говоря, он бы с большим удовольствием смылся, но, представив себя в образе гнусного типа, отвергающего девушку на том лишь основании, что она впервые в жизни недостаточно раскованна в постели, отказался от этой соблазнительной мысли. В самом деле, он мог наградить ее комплексом неполноценности на всю жизнь. Видимо, она тоже боялась, что ему надоест все это, что он уйдет, потому что, захлестнув руки на его шее, сквозь зубовную дробь чуть слышным шепотом умоляла его не останавливаться. Потом она вырывалась и кричала от боли, но Рэй не был сторонником постепенного отрубания собачьего хвоста, а когда все закончилось, вздохнул с явным облегчением. Никогда раньше занятия любовью не отнимали у него столько сил. Ни о каком наслаждении, естественно, не могло быть и речи. Солли съежилась рядом, подтянув коленки к груди и спрятав в ладонях пылающее от стыда и мокрое от слез лицо.
– Ну хоть один из нас получил от всего этого удовольствие? – спросила она, не отрывая ладоней от лица.
Рэй хмыкнул.
– Да, – признал он, – лишать невинности Королеву эльфов – занятие не для слабонервных. Может, ты и могла бы играть на моих чувствах, как на арфе, но вот насчет физиологии эльфы тебя слабовато поднатаскали. Черт, неужели никто не предупредил, что в первый раз бывает больно?
Все будет нормально, если сейчас он заставит ее улыбнуться. Он потянул ее за руку, ту, что с родинками, пытаясь открыть зареванное личико, но руку у него с немалым раздражением выдернули.
– Ты здесь ни при чем, – заявил измененный слезами голос. – Это я сама во всем виновата. Я не ожидала, что все это будет именно так… И никому не доставит удовольствия. Ты‑то как раз вел себя в высшей степени порядочно. Никаких претензий у меня к тебе нет. Одни сплошные благодарности.
Она вывернулась из‑под покрывала, схватила с пола платье и метнулась прочь из грота. Волосы скрывали ее до колен.
– Ты куда? Постой!
– Не вздумай за мною гнаться, я все равно сделаюсь невидимой. И пойми, пожалуйста, мне совсем не хочется тебя видеть. Ох, Рэй, мы действительно перестали быть друзьями.

* * *

Продолжая всхлипывать, она брела, спотыкаясь о корни деревьев. Слезы застилали ей глаза, и она несколько раз пребольно уколола ногу, чего не случалось с ней с раннего детства. Разумеется, он сердится на нее! Хорошо, конечно, что он ничего не сказал, но он наверняка думает, что она сама не знает, чего хочет. И самое позорное в том, что это правда. Все вышло совсем не так, как ей обещали сладкозвучные эльфийские песни, это оказались совершенно разные вещи: мечтать о любви, как о достойнейшей из всех возможных игр, чувствовать ее и на самом деле ею заниматься. Все было так… больно и грязно! Она казалась себе куклой, которую изломали и выбросили в лес. Слезы то утихали, то вскипали с новой силой, и самое обидное было в том, что она ни с кем не могла поделиться своим горем. Ни один эльф не только не поймет ее, но искренне осудит, а из людей единственным, с кем она могла поговорить, до сих пор оставался Рэй. Она никогда, никогда больше не захочет даже увидеть его. Хорошо, если бы его где‑нибудь убили, чтобы никто никогда не узнал! Тут она разрыдалась еще пуще, потому что однажды его уже чуть не убили. Единственное, чего ей сейчас хотелось, так это добраться до дворца, вымыться, забраться в постель и никого не видеть. Дня два. Или три. Три дня не есть, а только спать.
Она собрала вокруг себя клочки магии и кликнула единорога. Любого, кто окажется ближе, хотя знала их по именам и могла, когда хотела, позвать какого‑то определенного, того, с кем ей хотелось пообщаться: единороги тоже различались характерами. Но сейчас ей нужно было одно: побыстрее выбраться из мрачного леса.
Единорог возник среди деревьев, пушистый и мягкий, призрачный, как сказка. Солли поманила его, он вытянул шею и пошевелил ноздрями. Переступил крошечными раздвоенными копытцами и остался на месте.
– Ну же! – теряя терпение, крикнула Королева. – Иди же ко мне! Ты что, не узнал меня?
– Тебя и вправду трудно узнать, Королева, – сказал единорог. – Я никогда прежде не видел, чтобы ты плакала.
– Я и не плакала прежде. Отвези меня домой.
Единорог в нерешительности мялся на месте.
– Боюсь, – наконец сказал он, – я не смогу этого сделать.
– Ну если ты так занят, – съязвила Королева, – то иди и позови кого‑нибудь другого, и я ему окажу эту честь.
Единорог потупился.
– Ты не будешь больше ездить на единорогах, Королева. Ты изменилась. Как бы тебе объяснить? Ты теперь невкусно пахнешь. Ты была с мужчиной?
– Да! – яростно крикнула Солли. – Да, да и да! Ну и чего же стоит ваша преданность, скоты? Надвигается ночь, мне больно и плохо, я несчастна и хочу домой! И ты не можешь отвернуть в сторону свой паршивый нос, чтобы хотя бы в последний раз помочь мне?
– Извини, Королева, – прошелестел удаляющийся голос. – Мы так придуманы.
И он сгинул, исчез в темных, смутно колышащихся кустах, предоставив Королеву надвигающейся ночи.
* * *

Ее доставил домой случайный эльфийский патруль, и встретивший ее Амальрик, разумеется, понял, что единороги предали ее. /Правда, справедливости ради следует отметить, что сами‑то единороги полагали, будто это Королева их предала, променяв чистую радость духовного общения с ними на минуту животного удовольствия./ Регент помог своей Королеве выбраться из паланкина, не говоря ни слова упрека, проводил ее до комнаты и тихим голосом отдал распоряжения прислуге. Вокруг измученной Солли поднялась суета, служанки раздели ее, вымыли и уложили в постель. Ей принесли обильный ужин, но она отказалась от него и отвернулась лицом к стене. Прислуга удалилась, оставив зажженным ночник, и Солли всю ночь провела без сна, наблюдая пляшущие по резному деревянному потолку тени.

* * *

Она не выходила из комнаты семь дней, и за все семь дней не произнесла ни звука. Опытная прислуга с полувзгляда угадывала ее настроения и старалась не попадаться ей на глаза. А на восьмой день Амальрику доложили, что Королева исчезла.
Наученный горьким опытом исчезновений предыдущей Королевы – Сэсс – Регент, проклиная миропорядок, обрекавший его возиться с девчонками, разослал во все концы поисковые группы, вернувшиеся ни с чем. Королева накрыла себя пеленой Иллюзии и стала невидима даже для глаз бдительнейшего из подданных.

* * *

Между тем, она ушла совсем недалеко, лишь настолько, насколько ей позволили ее босые ножки, инстинктивно выбирая наиболее безлюдные /или безэльфьи/ места. У нее кружилась голова, и она ни разу в жизни так отчаянно не трусила. Она села на землю, обхватив колени руками. Немного подождала, а потом, собрав вокруг себя кокон своей ничем не объяснимой магии, тихо и робко позвала. Треск сучьев и птичьи голоса понесли ее зов адресату. Потом стала терпеливо ждать. Нет, на сей раз не единорога.
Дробный топот копыт достиг ее слуха быстрее, чем она ожидала. Она встала и обхватила руками березку, не в силах заставить себя сбросить спасительное покрывало Иллюзии, как была не в силах оторваться от дерева, дававшего ей опору, и сердце трепыхалось в ней, как бабочка.
Всадник летел по лесу, не разбирая дороги, его нес горячий тонконогий вороной конь, чьи неподстриженные грива и хвост мешались с ветром. Плащ всадника полоскался за его спиной, а следом поспешал заводной конь, оседланный и взнузданный, его поводья всадник держал намотанными на кулак левой руки. Он был один, несмотря на то, что забрался глубоко в эльфийские края, и ежесекундно рисковал жизнью. А она? Разве она не будет рисковать, снимая покров невидимости?
Осаженный вороной конь присел на задние ноги и затанцевал на месте. Всадник беспокойно озирался, а у Солли не было сил оторваться от спасительного ствола березки.
– Солли! – позвал он. – Рыжая Королева! Ты здесь.
Это было сказано утвердительно, и Солли, вздохнув так, будто шла на эшафот, сняла завесу.
Он увидел ее сразу, даже еще до того, как ее силуэт обрисовался в дрожащем нагретом воздухе, спешился, но, вопреки ее опасениям, не кинулся к ней, а замер между своими лошадьми.
– Ты звала? – спросил он. – Или я ошибся?
Она кивнула, настороженная, как лань.
– Послушай, Солли, – он не сводил с нее столь же настороженных глаз, – я слыхал сплетни, что распускает твой Регент. Будто бы то, что между нами было, случилось… против твоей воли. Ты на самом деле так думаешь?
– Мерзавец, – прошептала она.
Рэй усмехнулся одними губами.
– Даже если это обо мне… Ты убежала столь поспешно, и я подумал, что у тебя, наверное, возникли проблемы с единорогами.
Он хлопнул по крупу другую лошадь, не Расти, подтолкнув ее к рыжей Королеве.
– Она твоя. Я специально выбрал белую, чтобы тебе легче было к ней привыкнуть.
Белая кобылица медленно двинулась через разделяющее их пространство. Королева Соль оттолкнула от себя березку. А потом все вдруг сорвалось с места. Рэй обхватил это бросившееся в его объятия, повисшее у него на шее, кудрявое, смеющееся сквозь слезы и шмыгающее носом существо.
– Попробуем еще раз? – предложил он. – Не торопясь?
Она скроила рожицу, опустив вниз уголки губ.
– С ума сойти, – сказала она басом. – Мой мужчина!

Глава 10. КОРОЛЕВСКИЕ КАНИКУЛЫ

Ночь опрокинула свою чернильницу на белый лист дня, и чернила, вытекая, липли к стеклам световых люков пирамид Хайпура, прикрывавшим таящиеся под ними секретные залы.
В одном из таких залов сидели эльф и принцесса Белого трона. Прочие члены Совета частью уже разошлись, частью не явились вовсе ввиду локального характера этой войны, и остались только эти двое, неизменный костяк Светлых Сил.
Джейн погасила в зале большой свет, зажигаемый лишь для церемоний, оставив одну свечу на столе, на границе круга света плавало напротив нее в теплом дрожащем сиянии измученное лицо эльфа. Она не ожидала, что Амальрик, всегда острый, язвительный и прямой, сможет так расслабиться, и уж тем более не ожидала, что он снизойдет в ее присутствии до личной откровенности и приоткроет ей уголок своей бессмертной души, и что она при этом будет испытывать одновременно жгучий интерес, болезненную неловкость и странную жалость к этому, в общем‑то, очень старому и никем, в сущности, не любимому существу.
– Я устал, – признался он тихо. – У меня нет ни единой спокойной минуты. Война идет за мою голову. Поверишь ли, я никогда не ночую дважды в одном замке. День я трачу на переезд на новое место ночевки. Я смертельно устаю, но ночами просыпаюсь в холодном поту, почти чувствуя, как в округе рыщет охотник за головами. А ведь это еще не война. Это затишье перед чем‑то грозным, и я ощущаю, как вокруг меня сужается кольцо страха.
Джейн подперла голову руками, делая со своей стороны уступку интимной обстановке.
– И все‑таки, – задумчиво произнесла она, – почему ты не попросишь Королеву о защите? Для Владычицы семи покровов Иллюзии не составило бы труда надежно скрыть тебя от врага.
Эльф покачал головой, и его обычно бесстрастное лицо превратилось в маску чего‑то среднего меж скорбью и сарказмом.
– Было бы крайне неразумно положиться на Королеву в столь щекотливой ситуации. Даже если бы она дала согласие, я не уверен, что оно было бы искренним.
– Все лучше, чем ничего.
– Да она с ним спит! – вспылил эльф.
Джейн покраснела. Она не ожидала такой грубоватой прямоты от вежливого иезуита Амальрика.
– Может быть, – сказала она, – ты ошибаешься?
Амальрик горько усмехнулся.
– И единороги тоже? Неужели же ты думаешь, я не знаю, как и с кем проводит время моя Королева? С позволения Творца я повидал их немало, и поверь мне, но я каждый день жду, что она подаст любовнику мою голову на золотом блюде.
– Она бы уже сделала это, если бы хотела.
– Возможно, она манит его этим желанным призом. А я почти уверен, что он использует ее именно с целью добраться до меня. Она влюблена. И моя шкура зависит от того, насколько злейший мой враг удовлетворит маленькую ненасытную стерву.
Джейн задумчиво смотрела на него.
– А как же все те слухи, будто бы она стала жертвой насилия, Регент? Неужели ты солгал?
Амальрик нахмурился.
– Формально лжи тут не было. Она вела себя подобным образом и ничего не соблаговолила объяснить. Я высказал предположение, в истинности которого был убежден, а молва разнесла его под видом факта. Как видишь, даже я, старейший, не в силах переступить проклятие правды, хотя знаю множество обходных путей. Что же касается их отношений… Думаю, она всегда его хотела. Итак, моя Королева наслаждается страстями первой любви, а ее приятель достаточно опытен и умен, чтобы не спеша воспользоваться ее чувствами.
– И ты хочешь меня убедить, будто не в состоянии надавить на пятнадцатилетнюю девчонку, Регент? Не ты ли говорил, что навидался их всяких?
– Она – моя Королева, – хмуро промолвил Амальрик. – Она не имела бы права называться ею, если бы вела себя иначе. Какие могут быть претензии к духу веселого секса?
Он поднял голову и посмотрел на Джейн таким взглядом, что она чуть не согнулась под его тяжестью.
– Она – фальшивка, и, говоря тебе об этом, я не открываю тайны. Не знаю, участвовала ли ты лично в том заговоре, но полагаю, что как ближайший друг Клайгеля, знала обо всем.
– Ты ее принял, – возразила Джейн. – Значит, ты и сам решился участвовать в заговоре. Если ты догадался, что она фальшивая, то солгал своему народу?
Амальрик одновременно сморщился и усмехнулся.
– Тебе не дает покоя моя способность или неспособность лгать? Формально лжи не было и тут. Я предоставил выбор своему народу. Я просто вывел ее к народу, представил ее Знак, и ее приняли на «ура». Я был рад обойтись без убийства и войны. В конце концов, на протяжении краткого срока человеческой жизни мы как‑нибудь перебились бы и с фальшивой Королевой.
Джейн была потрясена.
– Если ты знаешь, что твоя Королева – фальшивая, не фальшива ли и твоя преданность ей?
Она пожалела о своих словах, так недобро взблеснули в ее сторону глаза эльфа.
– Она – моя Королева, – упрямо повторил он. – Я признал ее, и мой народ – вместе со мной. Таким образом я взял на себя все подобающие обязательства. И вот что я тебе еще скажу, принцесса. За полторы тысячи лет моей памяти не было у эльфов более настоящей Королевы, чем эта фальшивая. Она обладает магией и наслаждается властью, которую та ей дает. Она – капризный, себялюбивый, иррациональный дух с женской логикой. И даже когда она выводит меня из себя, унижает меня, и я, случается, негодую и ненавижу ее, даже тогда я восхищаюсь и изумляюсь ей. Лучшей Королевы у меня не было. И мне причиняет боль одна лишь мысль о том, что кто‑то приобрел над ее помыслами какую‑то власть.
– Кто‑то помимо тебя?
Внезапно Джейн захотелось расквитаться с эльфом за анатомирование ее собственных чувств в отношении Александра Клайгеля, отца Солли.
– Если бы меж народами могли существовать связи подобного рода, я сказала бы, Регент, что ты влюблен в свою Королеву.
Он прищурился, язвительно скривив рот.
– Что вы, люди, способны понять в отношении эльфа к своей Королеве?! Если она пожелает послать меня на плаху, а мою голову – Черному принцу, я не скажу и слова против. По крайней мере, не на посторонних глазах. Нет чувства возвышеннее, благороднее и чище, чем то, что питает эльф к своей Королеве. Разве что привязанность единорога. Но ту куда легче утратить. Да, я люблю свою Королеву так, как только эльф может любить человека, и я безумно ненавижу негодяя, который встал между нами.
Он помолчал некоторое время, потом задумчиво добавил:
– Вот если бы мне удалось переключить ее внимание с Рэя на какого‑нибудь другого героя, преимущественно из Светлых… Тогда принц лишился бы ее поддержки, и я мог бы хоть как‑то уравновесить силы. Правда, – тут он грустно усмехнулся, – уж очень богат мой опыт по части чувств моих Королев. Сэсс, предыдущая, любила Клайгеля, светлее которого не бывает. И что же? Мы ее потеряли. Она, как ты помнишь, в приступе горя и гнева отвергла свою власть. В сущности, ей не очень‑то и нужна была эта сказка.
– С Солли тебе подобная перспектива не грозит, – заметила принцесса. – Она еще крохой была одержима манией Могущества Королевы эльфов. Право, не могу представить себе ситуацию, в которой она могла бы отречься.
– Да, потеря Королевы Соль нам не грозит, однако моя голова рискует стать пепельницей на столе Черного принца. Как патриота, меня должно радовать подобное состояние дел, но… С жизнью довольно трудно расстаться по доброй воле. Я наводил справки. Среди известных и свободных героев Волшебной Страны нет такого, кто мог бы затмить этого мерзавца в женских глазах.
– Да, – согласилась Джейн, – Рэй исключительно храбр и умен, и он, без сомнения, сейчас самый красивый герой Волшебной Страны. Последнее обстоятельство, возможно, и является решающим в глазах Солли.
– В этой связи есть и положительная сторона, – неожиданно добавила она. – Рэй не может быть в двух местах одновременно. Пока они занимаются любовью, ты можешь расслабиться и отдохнуть. Кто знает, может быть, именно твоей Королеве удастся всех помирить?
Амальрик откинулся на спинку кресла.
– Я не хочу с ним мириться, – просто сказал он. – Я хочу его смерти и падения Черного трона. Хочу благополучия своему народу.
– Ты же хотел спать, – напомнила ему Джейн. – По крайней мере, Хайпур позволит тебе провести здесь несколько ночей без опасений за свою жизнь.
Амальрик встал и церемонно поклонился.
– Благодарю, принцесса. Я покину тебя с твоего позволения.
– Странно, однако, – промолвила Джейн ему в удаляющуюся спину, – что Рэй дождался Солли. Мне всегда казалось, что ему нравится Сэсс. Между нею и Рэем разница в возрасте меньше, чем между Рэем и Солли. И уж, разумеется, трудно предположить, будто принц Черного трона не совмещает любовные игры с политическими.

* * *

Однако же это было не так, или почти не так. Солли имела для Рэя и самостоятельное значение. Он всерьез увлекся ею, прочие свои заботы на время частых отлучек предоставив Удылгубу. Они перестали быть друзьями, и он старался, чтобы новая ипостась их отношений не разочаровала Королеву эльфов. И он своего добился. Энергичная и живая, Солли, с немалым облегчением расставшаяся с первичной застенчивостью, оказалась на редкость способной и инициативной ученицей, и вскоре он уже сомневался, является ли он сам в их партнерстве безоговорочно ведущей стороной.
Она всегда сама звала его, посылая птиц, выговаривавших его имя, или же передавая послания эстафетой шумящих древесных крон. И Рэй не пренебрегал ее зовом, зная, что каждая новая встреча обнаружит новую грань в бесценном бриллианте, что зовется Королевою эльфов.
То в венке из ромашек, то в короне из багряных листьев клена и бронзовых – дуба, то в драгоценных шелках, то лишь в гирляндах цветов, то в пушистой мантии из миллионов мельчайших перышек, то нагая, в нитках речного жемчуга, с ракушками в волосах, то в деревенском холщовом платье на козлах воза, весьма двусмысленно нагруженного сеном, правящая собственноручно парой ленивых волов, то – с телом, причудливо разрисованным разноцветным ягодным соком, то розовым утром, то золотым вечером, то ясной ночью, когда звезд на небе больше, чем смородины на кусте, каждый раз по‑иному, каждый раз сама – иная, то с хохотом бросающаяся ему на шею, обвивая его руками и ногами, то молчаливая, ускользающая, заставляющая его разгадывать загадки. Тысячи женщин, скрывающихся за этим худеньким личиком в форме сердечка. На подаренной им белой быстроногой кобылице Королева носилась по своим владениям, сидя без седла, по‑мужски, но, когда они встречались, Рэй пересаживал ее к себе, и кобылица порожняком плелась за Расти, пока хозяева жадно целовались, мешая волосы и дыхание.
Потом же, когда они отдыхали, слушая ли плеск близкой, игравшей на перекате реки, где полоскались кудри Королевы, глядя ли вверх, в высокие кроны деревьев, зелеными фильтрами смягчающие яростный блеск солнечных лучей, Рэю приходилось выслушивать уйму разного рода бреда, касающегося занятных особенностей птиц, зверей, трав, цветов или же мелкой безобидной нечисти. Иногда она донимала его жалобами и сокрушениями по поводу большей частью выдуманных недостатков своей фигуры, заключавшихся, главным образом, в слабой, на ее взгляд, развитости груди. /Сколько Рэй помнил, ни одна из женщин, с которыми ему доводилось иметь дело, не была на этот счет удовлетворена собой./ Иногда же ей приходило в голову поинтересоваться его мнением насчет того, не лучше ли ей будет покрыть все тело замысловатой татуировкой или же покрасить волосы в зеленый цвет. Ей было всего лишь пятнадцать лет, и теперь, когда она уже не стремилась говорить «взрослые вещи», обнаружилось, что она совершенно не в состоянии удерживать свое внимание на каком‑то одном предмете дольше полуминуты.
Желание вернуться к интересующей теме пришло к нему однажды в полудреме, и, мгновенно всверлившись в мозг, никак не желало убираться прочь. Впрочем, можно предположить, что изгонялось оно не вполне добросовестно. Рэй разом открыл глаза, покосившись на Королеву, безмятежно отдыхавшую на золотой волне своих кудрей. Надо отдать ему должное, он немного колебался. Потом, сорвав попавшуюся под руку ромашку, провел цветком по улыбающимся губам Королевы, по осененному нежным завитком виску, по боку с пульсирующей синей жилкой и по кокетливо выгнутому бедру. Последнее подействовало и, брыкнув в воздухе длинными ногами, она проснулась.
– Ну чего тебе?
В сонном голосе слышались неуверенное желание отделаться и нерасположенность к спорам. Если он собирался просить, это надо было делать сейчас. Сейчас она согласится на все. Ромашка, клонясь тяжелой головкой на жестком волокнистом стебле, вновь коснулась ее щеки.
– Отдай мне Амальрика, – прошептал он.
– Не слышу, – сердито сказала она, пытаясь повернуться на другой бок, но Рэй удержал ее. Властно, чтобы она почувствовала его силу.
– Ты слышишь.
Она села, обхватив руками колени и, к великому сожалению Рэя, скрывшись под водопадом волос. Настроение минуты изменилось, на солнце наползла туча.
– Мы уже говорили об этом, – не глядя на него, сказала Солли. – И, по‑моему, ты поступаешь не очень‑то порядочно.
– А кто вообще сказал, что я намерен или должен поступать порядочно?
Рэй улыбнулся, приглашая к пикировке. Хоть и не вышло, попробовать стоило. Но Солли не намерена была обратить все в шутку. Королева порывисто встала и вскинула руки вверх. Рэй глядел на нее сквозь стебли высокой метельчатой травы, и она казалась ему одним из них, самым главным стеблем. Впрочем, возможно, на каком‑то из уровней обобщения так оно и было. Он давно заметил, что при ходьбе Солли не приминает траву, а та расступается перед ней. Воздух наполнился метелью белых крыльев, и на плечи к ней, и на ее вытянутые руки устремилась добрая дюжина белых голубей.
– Я хочу в принципе разрешить этот вопрос, – сказала Королева, поглаживая птиц. – Ты что же, думаешь, мое слово ничего не стоит? Ты считаешь, что я, раз сказав, могу изменить свое решение?
– Я полагаю, что ты могла бы внимательнее отнестись к моему желанию ликвидировать маленькое осложнение между нами.
– Маленькое? А каким оно станет, ответь я на твою просьбу согласием? Мрачной каменной стеной, вот чем. Рэй, неужели ты думаешь, что ради тебя я позабуду, кто я?
– Сказать по‑правде, именно на это я и надеюсь.
– Не надейся бесплодно. Рэй, ради этой сказки я бросила дом, Тримальхиар, отца и маму. Может быть, ты думаешь, что для меня эти жертвы ничего не значили? Ты что же, думаешь, ты весишь в моем сердце больше?
Он не знал, каково это – иметь все это, а потому не мог здраво оценить свой вес.
С тобой очень хорошо, но играть собою я тебе не позволю. Ты не толкнешь меня на предательство. Кому я смогу смотреть в глаза после этого?
– Мне.
Она отвернулась. Голуби что‑то настойчиво ворковали в ее ушко.
– Прежде всего тебе, Рэй.
Нервным движением швырнув под облака облепившую ее стаю, она вновь развернулась к нему и села рядом.
– Ты ведь на самом деле и не хочешь этого, Рэй, – шепнула она. – Это желание головы. Ты же хочешь совсем другого. Ну, подумай сам! Чего ты хочешь больше: какой‑то вздорной мести… или же меня?
Ее губы оказались возле самого его лица, прохладная рука коснулась груди.
– Ну же? – лукаво и протяжно спросила она. – Чего больше?
Нужно было обладать недюжинной силой воли, чтобы не поддаться на эту провокацию.
– Сейчас? – поинтересовался Рэй. – Или всегда?
– А это разные вещи? – Солли улыбалась. – Ну, спроси же у сердца?
– А причем тут сердце?
Оба рассмеялись. Любовь со страданиями и романтическими вздохами явно была не про них.
– Сейчас – тебя.
– А всегда?
И в ответ на этот необдуманный вопрос из его глаз выглянул тигр. Легкомысленному мотыльку любви опалило крылышки жаркой, страстной ненавистью, неуместной здесь, а потому до поры упрятанной глубоко‑глубоко. Солли отшатнулась, а Рэй зажмурился и лишь через минуту рискнул открыть глаза. Королева, перепуганная до сердечного спазма, прижималась к его груди и мелко дрожала.
– Не смотри больше так, – шептала она. – Никогда больше не смотри на меня так!
Ему пришлось довольно грубо встряхнуть ее, чтобы привести в чувство, но свидание было испорчено. Королева подернулась радужной дымкой: верный знак того, что она собирается исчезнуть.
– Солли, – сказал Рэй, – ты и в самом деле хочешь иметь все сразу?
– Хочу, – с вызовом сказала она. – И буду иметь.
– Так не получится. Это нарушает равновесие могущественных сил, к которым ты залезаешь в долги. В наших делах чем‑то приходится жертвовать.
– Ты все еще пытаешься на меня давить?
– Нет. Я делюсь с тобой опытом.
– Мне наплевать на равновесие, – сказала она. – И на все могущественные силы. И на все ваши троны, учти. И на все ваши игры. Если я с тобой, то это только потому, что я так хочу. Я подчиняюсь только своим «хочу», а не твоим или Амальриковым. Так что можете скрипеть на меня зубами с обеих сторон, только вряд ли вам это что‑то даст. И заруби себе на носу: я – не положительная героиня, и не собираюсь ею становиться. Я никому ничем не обязана.
Рэй бросил быстрый взгляд на ее королевский Знак. Малышка Солли была обязана ему властью. Возможно, когда‑нибудь он напомнит ей об этом. Но не сейчас. Она раздражена, и он подчинится ее настроению. Не потому, что она его убедила, а только потому, что ему хочется узнать, что будет дальше. Он не был разочарован, потому что с самого начала не настраивался на успех. В глубине души он не желал перекладывать дело своей жизни на чужие плечи, даже если это плечи существа, невольно втянутого в его сказку. Он собирался наслаждаться этой местью сам, сполна, неторопливо, без необходимости кому бы то ни было приносить благодарности. Это было дело всей его жизни, и он был бы крайне раздосадован, если Солли решила бы его одним своим словом. Он усмехнулся при мысли о том, что Солли, оказывается, может ему в чем‑то и отказать. Что ж, тем интереснее.

Глава 11. ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТЫЙ

Не то, чтобы ночь сгустилась неожиданно для Кларенса, он давно привык ночевать в пути в самых неприхотливых, а порою и угрожающих условиях. Просто сегодня у него появилось странное чувство, будто наступающая ночь непохожа на предыдущие. Сумерки были наполнены каким‑то неясным перешептыванием, словно духи воздуха давали о себе знать. И поляна, на которой он остановился, тоже казалась необычной. Сам из деревни, Кларенс много навидался разных лугов и полей, выпасов, пашен и покосов, и естественных, и искусственным образом выровненных, но он никогда не встречал столь гладкой поверхности. Ни бугорка, ни ямки, и трава ровно и коротко подстрижена. Кларенс не был трусом, иначе он никогда не взялся бы за дело, что позвало его в дорогу и увело так далеко от дома, но не был он и дураком. Что‑то здесь происходило… или должно произойти. И как ни привлекательна была мысль дать себе отдых на самом берегу чистой речушки, огибавшей поляну небрежной излучиной, у яркого, веселого костра, он ею не соблазнился. Эту ночь он проведет без огня. Он наполнил флягу, отошел к опушке ближайшей рощи и, поразмыслив, для надежности взобрался на высокое дерево, устроившись в удобной развилке ветвей. В его мешке нашлась веревка, и он с ловкостью деревенского умельца заплел ею ветви так, чтобы она страховала его в случае неожиданного падения. Насколько он знал, от злобной нечисти иногда спасали деревья.
Он уже задремывал в своем импровизированном гамаке, когда все началось. Громкая плясовая музыка и веселая песня, которую грянули разом сотни голосов, чуть не сбросили его с дерева. Кларенс прижался к неровному морщинистому стволу, желая слиться с ним и стать совершенно незаметным. О сне не могло быть и речи, и он искренне пожалел, что оказался именно сегодня именно здесь.
Это были эльфы. В мгновение ока поляна оказалась сплошь заполнена ими, малорослым народцем, самый высокий из которых не превосходил четырех футов. Запылали костры, и поляна осветилась. Их были тут сотни, и Кларенс заподозрил, что здорово влип. Его угораздило попасть свидетелем на одну из эльфийских оргий, или балов, как предпочитали называть это мероприятие те, кто был расположен к Доброму Народу. Но, Добрый он, или нет, а у Кларенса на слуху были жутковатые истории о судьбе тех, кто оказывался свидетелем их развлечений. Те, кому удавалось ускользнуть незамеченными, никогда не возвращались в родные края такими же, какими их покинули. Они приходили, одержимые каким‑то тлетворным мятежным духом, часто посреди разговора в веселой компании неожиданно впадали в прострацию и долго уже на одном месте не задерживались. Бросали все: семьи, жен, детей, работу и вскоре исчезали навечно в неведомых краях. Никто не знал, что они отправлялись искать, хотя на этот счет ходило немало домыслов. Те же, кого эльфы заметили, не возвращались домой вовсе. Правда, сам себе ухмыльнулся Кларенс, кому и откуда тогда знать, что пропавшие пострадали именно от эльфов? Но, как бы то ни было, так говорили, и ему выпал случай выяснить все на деле. Он не был обрадован, но демон любопытства подстегивал его, а потому, затаив дыхание, он принялся жадно разглядывать все, что происходило на поляне.
Они, несомненно, заметили бы его, если бы не были возбуждены хмелем или каким‑то дурманом. Скрипки, бубны и хоровое пение заглушали любой посторонний звук, и Кларенсу показалось, что вынырнувшие из вод реки наяды подплыли к берегу и уставились на веселящихся эльфов, выставив из воды красивые круглые плечи и подперев головы руками. Впрочем, духи вод в дружбе с эльфами, и те не возражают против проявляемого к их забавам внимания. Но далеко не ко всем свидетелям своих празднеств эльфы так снисходительны, и более всего они не любят, когда их пугают во время традиционного бала.
Некоторое время их веселье было хаотичным и довольно бессмысленным, группы, собиравшиеся у костров, танцевали сами по себе, стараясь перебить и заглушить музыку соседей. Потом все внезапно стихло, и Кларенсу казалось, что вместе с музыкой остановилось и его собственное сердце. Потом единым слитным движением толпа на поляне преклонила колена.
По поляне меж своими коленопреклоненными подданными шла Королева эльфов, и Кларенс застыл на своем насесте разве что не с разинутым ртом. Он никогда в жизни не видывал ничего подобного. И впредь никогда не увидит. Он не смог разглядеть черт ее лица, так как его сплошь покрывали сложные разноцветные узоры, но ее тело и пластика движений, без сомнения, принадлежали совсем юной девушке. Глаза Королевы странно блестели и смотрели в никуда, словно она находилась под действием наркотика. Ее волосы были заплетены в тугую толстую косу на макушке, отчего ее головка приобрела форму луковички, и обильно усыпаны мелкими блестками. Она была полностью обнажена. Покрытое слоем фосфоресцирующих красок тело излучало холодный белый свет, подобный свету луны, стоящей в зените, и, окутанная этим светящимся нимбом, Королева казалась столь же надменной, недосягаемой и высокой, как и упомянутая Царица небес. И Кларенс понял, что ему выпала удача – или несчастье, это как посмотреть – увидеть танцующую Королеву эльфов.
Она вышла на берег, видимая отовсюду. Место вокруг нее было пустым, потому что сейчас никто не смел находиться рядом с ней. Среди ее народа воцарилась мертвая благоговейная тишина. Она замерла, выставив вперед ногу, слегка согнутую в колене, сильно прогнувшись назад в тонком стане, так, что кисточка ее косы почти касалась земли, и подняв руки вверх, навстречу своей небесной сестре‑близнецу.
После вступила музыка, вонзившаяся в ночь, словно нож. Кларенса пробила сильная дрожь, и он еще теснее прижался к стволу дерева. В этой музыке было нечто… дикое, недопустимое для его пуританского воспитания. Она с презрением вспарывала и отвергала все искусственное, несвойственное сути его личности, все те оковы и связи, налагаемые общественным мнением и приличиями. Музыка Королевы, чьим девизом было только: «Я хочу».
Она танцевала, разливая вокруг себя этот холодный белый свет, и иногда Кларенсу казалось, что на самом‑то деле внутри сияния и нет никого, что Королева – всего лишь плод его болезненно растревоженного чудесами ночи воображения. Она вращалась в танце с такой скоростью и силой, что нижняя часть ее тела скрывалась в радужном смерче, откуда вырастал невиданной красоты белый цветок груди, плеч и рук, живших и танцевавших словно бы сами по себе. А может, это серебряная рыба отчаянно билась на невидимой леске, тщетно пытаясь обрести свободу, рассыпаясь по поляне тысячью сверкающих зайчиков и собираясь в танцующую девушку уже в другом месте. Мало‑помалу эльфы присоединились к ее танцу, выстроившись в длинные цепи, и меж костров пошли неимоверно сложные, переплетающиеся хороводы, в каких может не запутаться только столетиями практикующийся эльф.
Сколько времени это продолжалось, Кларенс не помнил. Он не мог оторвать глаз от Королевы, чей танец заворожил его, словно непрерывно меняющаяся картинка в калейдоскопе. Да, видев это, он не останется прежним, отбросит в сторону устаревшую, убогую часть своего представления о мироустройстве, раньше ограничивавшегося узким полем крестьянских забот и пересудов. «Есть много в этом мире, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.»
Веселье на поляне, теряя благочиние, росло и перехлестывало через край, поляна наполнялась хохотом, парочки, взявшись за руки, прыгали через костры. Королева, чья грудь порывисто вздымалась, махнула тонкой рукой и с последним взвизгом скрипок прыгнула в реку, безукоризненно исполнив «рыбку» и войдя в воду сомкнутыми над головой руками. Там, где она скрылась в черных водах, начало разгораться сперва смутное, затем все более ярко фосфоресцирующее пятно, изредка перечеркиваемое стремительными телами рыб. Эльфиянки бросали вослед Королеве свои венки, темное течение подхватывало их и влекло за собою, вместе со словами и тайным смыслом гаданий, заключенном в этом красивом, исполненном неожиданной печали ритуале. Многие подданные устремились за своей Королевой, хохот и пение не были уже столь стройны, и эльфы потихоньку разбредались по лесу попарно или в ином количестве, сообразно индивидуальным склонностям.
Королева вынырнула и, опираясь на протянутые в помощь руки наяд, выбралась на берег. Кларенс заметил, что она очень устала. Свет вокруг нее не погас, но словно чуть померк. Он увидел, как к ней поднесли паланкин, она распустила мокрые волосы и закуталась в услужливо поданную мантию. Ритуал исполнен, и сейчас она уже не была здесь нужна. Она села в паланкин, задернула занавески, и свет для Кларенса померк. Пусть из‑под каждого куста неслись смешки и песни. Ее здесь уже не было, и грудь его вдруг стеснил сильнейший спазм, вырвавшийся наружу всхлипом, пытаясь подавить который он прижался лицом к грубой древесной коре и расцарапал себе лоб. Никогда ее не увидеть! Как можно с этим жить?
– А теперь слезай! – приказал чей‑то негромкий голос из‑под дерева.
Кларенс удивленно моргнул. Он как‑то уже привык к мысли, что останется незамеченным.
– Я тебе говорю, – в голосе слышалась насмешка. – Слезай сам, не то хуже будет.
Кларенс понял, что прятаться от эльфа глупо, и спрыгнул вниз. Как ни странно, кольцо вооруженной стражи не сомкнулось вокруг. Перед ним стоял один‑единственный эльф, в отличие от прочих не хмельной и не одурманенный ночью безудержного веселья.
– Подглядываем? – поинтересовался тот.
Кларенс огляделся. Товарищам эльфа явно было не до того. Если коротышка вздумает сделать какую‑нибудь пакость, он без труда с ним справится. В общем‑то сейчас как будто ничто не мешало ему отпихнуть эльфа с дороги и пуститься в бега.
– Давай без глупостей, – посоветовал эльф. – Я не хочу тебе никакого зла. Более того… – он смерил юношу взглядом, – я мог бы, скажем… представить тебя Королеве.
Он усмехнулся, услышав, видимо, как заколотилось сердце человека.
– Как тебя зовут?
Кларенс вполголоса представился.
– Не тебя ли это, случаем, топили в бочке с мальвазией? – пошутил эльф, демонстрируя знание классической литературы.
– Что? – Кларенс был ошарашен. Эльф негромко засмеялся.
– Пойдем отсюда, – сказал он. – Тебе здесь не место, а по дороге расскажешь мне о своем приключении.
Кларенс не сдвинулся с места. Было что‑то очень подозрительное в том, что этот эльф не принимал участия в забавах своего народа.
– Кто ты, – спросил он, – что распоряжаешься знакомствами своей Королевы?
– Я ее Регент, – серьезно сказал тот. – И, возможно, я ищу именно тебя. Скажи правду, неужели все в тебе не стремится увидеть ее еще хотя бы раз?
Кларенс ничем не подтвердил эльфу его правоту, но тот в его словах и не нуждался.
Пока они пробирались через ночной лес, Кларенс в нескольких словах обрисовал свою сказку. Ему было двадцать лет, и до сих пор он преспокойно жил в своей деревне, помогая сельскому кузнецу. До тех пор, пока в их краях не завелся волк‑людоед. Этот зверь, судя по повадкам и следу, был невероятно громадным и бессовестным, нападая не только на одиночных детей и женщин, но даже и на взрослых мужчин. Он был настолько нагл, что осмеливался ночами пробираться в саму деревню и выть посреди площади, перед самой деревенской церковью, наслаждаясь, должно быть, ужасом трясущихся в своих домах крестьян. Овец он не ел, но резал так, сколько мог за раз, для собственного извращенного удовольствия, заставляя думать, что является не просто хищником, а волшебным существом. Втихомолку Кларенс считал себя самым пострадавшим, поскольку малышка Бесси наотрез отказалась встречаться с ним за околицей после наступления темноты. Бесси… Он усмехнулся. Сейчас он не был твердо уверен даже в том, что она где‑то существует. Он позабыл даже ее лицо. Терпеть выходки волка‑оборотня было унизительно, и община решила организовать на него загонную охоту, в которой Кларенс с восторгом принял участие. Они истребили по всей округе великое множество волков, но ни один из них даже и близко не был схож с чудовищем по размерам. И тогда Кларенс, давно чувствовавший в себе настойчивую потребность совершить подвиг, вызвался выследить Волка, убить его и принести домой его шкуру. Он сделал это не из‑за Бесси, хотя она, конечно, да и многие другие думали, что из‑за нее. И вот уже многие месяцы он шел по следу, научившись спать вполглаза и неделями обходиться почти без еды. В страстном стремлении настичь Волка он сам становился порою почти зверем, овладевая звериной логикой его поступков и учась силы разума передавать телу. Волк стал его личным врагом и, кажется, сам он удостоился у оборотня той же чести. Несколько раз он почти видел его… Несколько раз просыпался в ночи, видя над собой огни его глаз и чувствуя смрад зловонной пасти чудовища. Но когда он кидался ему вслед, ломясь сквозь кусты, Волк уходил, растворялся в ночи, словно издеваясь над тщетными человеческими попытками. Кларенс знал уже этого Волка, как родного, но и Волк теперь знал Кларенса. Они были связаны одной сказкой, и один не мог без другого.
Говоря об этом, Кларенс заметил, как по телу эльфа пробежала дрожь, и удивился. Почему именно это место его рассказа произвело на Регента Королевы такое сильное впечатление?
– У всего Зла один корень, – сказал тот негромко. – И тот, кто правит всей злобной нечистью Волшебной Страны, должен держать ответ в том числе и за преступления твоего Волка. Но о нем мы с тобою поговорим позже.

* * *

Несколько дней Кларенс жил в эльфийском замке, куда привел его Регент, отдыхая и наслаждаясь доброжелательным вниманием хозяев. Он вдоволь, на всю оставшуюся жизнь наслушался сказок и песен, однако в конце недели начал проявлять некоторую нервозность. Королева не показывалась, а разве не ради нее он согласился отложить свою охоту? Амальрик, Регент, чьим почетным гостем он оставался все это время, говорил, что Владычица его грез должна придти в себя после Ночи Танцев, что она нездорова и не в духе. Кларенс готов был согласиться с этим: ему казалось, она вообще должна быть серьезно больна после той дозы наркотика, что ей вкатили перед оргией.
Но в конце недели Амальрик сказал, что готов представить его Королеве.
Его сердце самым постыдным образом ухнуло в пятки, когда он оказался перед низенькой дверью в ее покои. Амальрик смерил его пронзительным взглядом, усмехнулся, подмигнул, предупредительно стукнул в дверь.
– Лучше обнимать девушку, – шепотом сказал он, – чем старый вяз.
Проходя под притолокой, Кларенс нагнулся, а когда рискнул поднять голову, то взгляд его уперся в Королеву, раскачивающуюся в плетеном гамаке.
Каждое ее явление было для Кларенса как удар поддых. Сегодня она была совсем, совсем иной. Во‑первых… она оказалась совсем юной. И маленькой. Хоть она и сидела, ему удалось прикинуть, что росту в ней около пяти футов, ну, плюс, может быть, дюйма три. Худенькая, с длинной нервной шейкой и пухлым, чуточку сонным ртом. Масса волос, при свете дня оказавшихся пламенно‑рыжими, была зачесана вверх и уложена в объемную прическу, скрепленную множеством драгоценных шпилек. Ее зеленое шелковое платье для приемов было сплошь изукрашено золотом по круглой кокетке, высоким манжетам, собирающим у кисти широкие рукава, и подолу. Платье плотно охватывало стан и узкие девичьи бедра, расширяясь только от коленей вниз, и достаточно дерзко обрисовывало ее еще только становящееся женственным тело. Тяжелая золотая лента пояса была завязана на бедрах, и спадающий до самой земли конец ее прижимал платье спереди. В этом наряде Королева эльфов могла бы сойти за любую из человеческих принцесс, вот только властью обладала неизмеримо большей. Несколько дней назад Кларенс видел ее вообще без ничего, если не считать одеждой свет, излучаемый ее телом, но тогда она казалась ему столь же неприступной, как Луна, и повергла его в такое благоговение, что впору было преклонять колена. А сейчас, в шелках и золоте, наряженная по‑королевски, она напоминала недозрелое краденое яблочко, в которое нестерпимо хочется поскорее вонзить зубы.
Амальрик опустился перед своей Королевой на одно колено. Кларенс остался стоять: во‑первых, она не была его Королевой, а во‑вторых, он сообразил, что не сумеет проделать это столь же изящно, как эльф, и что эта дерзкая, шаловливая, избалованная девчонка не преминет поднять его на смех.
– Это Кларенс, – сказал Амальрик. – Он охотится на Волка.
Движением настолько гибким, что оно заставляло задуматься о диком животном, она встала из гамака, пересекла комнату и села в деревянное кресло, предложив Кларенсу занять табурет напротив. Амальрика сесть не пригласили, и он отнесся к этому, как к должному.
Она ожидающе и дразняще улыбнулась, и судорожно цепляясь за ускользающую от него способность рассуждать, слепо барахтаясь в волнах какого‑то сумасшедшего наваждения, Кларенс успел еще подумать, что вообще‑то в родной деревне эту маленькую худышку не сочли бы даже за хорошенькую, что высокая пышная Бесси во сто крат краше… Но никогда, никогда Бесси не подводила его и близко к подобному безумию. Нутром он чувствовал, что Королева – не добрая и не хорошая, что в ней полно того, что называется детской жестокостью, и все это было написано на ее насмешливом личике, но все это ничего не значило, потому что он хотел ее немедленно и страстно.
– Расскажи мне о своей сказке, Охотник, – донеслось до него сквозь морок. – В ней есть героиня, или же ты ее пока не встретил?

* * *

Амальрик остановился у дверей, прислушиваясь к голосам за ними. Скучающая стража старательно делала каменные лица, но он‑то знал, что за всем этим кроется неистребимое любопытство. Уверенный, громкий голосок Королевы Соль слышен был вполне отчетливо, Кларенс говорил тише, его голос менял тона. Королева развлекалась. Амальрик достаточно хорошо ее знал, да и всех предыдущих тоже. На его взгляд Кларенс вполне удовлетворял необходимым условиям: он был молод, привлекателен, явно силен и, что всего важнее, из Светлых. Он обладал всеми качествами, способными привлечь внимание Королевы. Все то, что в Рэе было черным, в этом мальчике оказывалось светлым, и еще он был достаточно безопасен, чтобы Королева не натворила из‑за него безумств. Любой ценой следовало снизить накал ее увлечения Черным принцем, и ничего лучше нового любовника Амальрик не мог придумать. Связь, длящаяся больше года, встревожила бы его, даже если бы Рэй не был тем, кем был. Королева эльфов кончается там, где начинается любовь к одному мужчине. Во всяком случае, та игра, что она вела сейчас с этим простаком, очень его обнадеживала. Парень был готов. Шестнадцатилетняя девчонка, фальшивка, магией искушения она владела так, словно родилась с ней. Откуда? Прочие, настоящие Королевы не были для Регента загадкой. Он умело управлял ими, но эта своевольница вызывала у него искреннее, смешанное с возмущением, восхищение.
Голос Кларенса из‑за двери произносил что‑то очень быстро и горячо, слов Амальрик разобрать не мог, да они и не были ему нужны. Он прекрасно ориентировался в интонациях и вполне мог распознать пылкое признание в любви. Потом была пауза, в течение которой Регент затаил дыхание. Затем четкий, хорошо поставленный голосок Королевы произнес: «Договорились. Я занесу тебя в список, и ты будешь в нем восемьдесят пятым». Засим последовал возглас удивления и ее разъяснение: «Это не имеет значения, потому что ты в любом случае останешься восемьдесят пятым».
Низенькая дверь распахнулась, из покоев Королевы, словно вынесенный на волне ее оскорбительного хохота, как ошпаренный, вылетел совершенно красный Кларенс.
Бросив ему:
– Подожди меня в баре на Яблоневой поляне, ‑
Регент кинулся мимо него в королевские покои, где изнемогала от смеха Королева Соль. С нею случился новый приступ, стоило ей увидеть озабоченную физиономию Регента.
– Он преклонил передо мной колено, – сообщила она, давясь, – и поклялся в вечной любви! О духи, в вечной! Амальрик, зачем ты притащил этого болвана? Ты раскопал эту репу, вот сам ее и окучивай!
– Во всяком случае он доставил тебе несколько веселых минут, – отвечал Регент, успевший за краткий миг обрести прежнюю невозмутимость. – Однако в его словах нет ничего ни смешного, ни удивительного, учитывая, что ты тут творила.
– Я только чуточку подразнила его, – возмутилась Солли. – Самую чуточку.
– Да тут воздух плавился от твоей чуточки!
Она досадливо отмахнулась.
– Ерунда. Он сказал: «Люблю»! Кого это интересует? Если бы он честно сказал: «Хочу», я знала бы, что он что‑то понимает. А любовь, это… – она помахала в воздухе кистью, подыскивая слово. – Камуфляж. Мазохизм и чушь собачья.

* * *

– Она – девчонка, – говорил Амальрик Кларенсу, когда оба они сидели на больших пнях в эльфийском баре на Яблоневой поляне и потягивали густое темное пиво. – Вздорная, взбалмошная, избалованная девчонка. С этой точки зрения к ней и нужно подходить.
Кларенс отмалчивался, прячась за кружкой. На его скулах все еще алели пятна конфуза.
– Она попала в дурные руки, – продолжил Регент. – Она говорит обидные слова, но слова эти не принадлежат ей. Ты понимаешь? Ее научили презирать возвышенные чувства. Нет, разумеется, ты не мог выдумать ничего хуже романтического объяснения. Честно говоря, набросься ты на нее, и то было бы лучше.
Изумленный взгляд поверх кружки напомнил Регенту, что напротив него сидит положительный герой, для которого подобное никак невозможно. Амальрик поспешил сменить направление монолога.
– С другой стороны она права, слова действительно дешевы. Как насчет подвига, мой юный друг?
Кларенс неопределенно пожал плечами. Любой подвиг совершить ему казалось легче, чем выносить насмешки Королевы.
– Я найду Волка, – сказал он наконец, – и швырну к ее ногам его голову и шкуру. Тогда я уже действительно буду кем‑то.
Амальрик презрительно фыркнул.
– Волка! Ха! Неужели ты думаешь пронять ее такой мелочью? Это же не деревенская красотка, Кларенс!
– Ты можешь что‑то предложить?
– Вот это разговор. Парень, ты всерьез намерен ее добиваться?
Молодой охотник встретил его взгляд, не моргнув, и Регент отметил, как окаменели в напряжении его челюсти, готов был поклясться, что кулак, лежащий на коленях, крепко стиснут.
– Мне бы хотелось заставить ее переменить мнение обо мне.
Амальрик довольно кивнул. За этой фразой, за тем, как она была сказана, таилось многое.
– У Волка есть Хозяин, – сказал он. – Тварь несравненно более опасная. Но это Зло на порядок выше. Вот если ты его голову положишь к ногам Королевы, ручаюсь, она отнесется к тебе с куда большим вниманием.

* * *

Вороной конь рвался, бросаясь из стороны в сторону и оседая на задние ноги, тщетно пытаясь сбросить груз, повисший на поводьях, но смирился, узнав по себе, что такое кузнечная рука, намертво вцепившаяся в его узду.
– Что за черт! – воскликнул всадник. – С дороги, парень, иначе…
– Слезай, – велел Кларенс, – я хочу биться с тобой.
– Кто тебя нанял?
– Слезай, – хмуро повторил юноша, разглядывая противника. – Я буду биться с тобой по велению сердца. Из‑за женщины.
– Из‑за которой?
Кларенс вспыхнул, мгновенно переполняясь жгучим мальчишеским бешенством. Как можно задать подобный идиотский вопрос? Разве есть женщины помимо нее? За одно это преступное небрежение зеленоглазый черт заслуживает смерти!
«Зеленоглазый черт» утомленно вздохнул и спрыгнул наземь, в свою очередь смерив Кларенса пронзительным взглядом. Сам он оказался немного выше и несколькими годами старше, но отнюдь не шире в плечах. Тощий, жилистый, в нем чувствовалась быстрота и недюжинная физическая сила, но в весе он явно уступал. Кларенс слегка обеспокоился, когда противник привычным жестом потянул из‑за плеча длинный стильный меч. У него самого и в помине не было такой игрушки, это не совсем то снаряжение, с каким охотятся на волков. Но меч был решительно воткнут не в живот охотнику, а в сырую землю.
– Кулаки, – предложил незнакомец. – А кто сумеет, тот и оттяпает другому башку. Ладно уж, разомнусь.
Кларенс оценил бы этот красивый жест, если бы не был так поглощен изучением противника. Его левое запястье охватывал шипованный браслет, и эта пикантная деталь могла стать весьма опасной в рукопашной схватке. На груди в кожаных ножнах, подвешенных на шнурке, болтался странной формы нож. Еще несколько металлических пряжек и острые шпоры на сапогах, от которых также имело смысл держаться подальше.
Они обменялись несколькими чувствительными ударами и сделали шаг назад – поразмыслить. Противник Кларенса весьма удачно принимал удары на плечи и предплечья, да и вообще чувствовалось, что он не новичок в боксе. Но Кларенс бил, куда попадал, и был на этот счет спокоен, зная силу своего кузнечного кулака и догадываясь, что любой его достигший цели удар не пропадал даром. Несколько весьма болезненных тычков пропустил и он, не успев их парировать, но Кларенс был крепок, как молодой дуб, и славился умением держать удар. Незнание правил, казалось, сыграло ему на руку. Позволив противнику славно вмазать себе по скуле, и лишь поворотом головы чуточку смягчив сокрушительную силу удара, он ухватил его за левую руку, ту, что с браслетом. Инерция броска вперед и вниз увлекла его дальше, за спину противника, вынужденного разворачиваться следом, чтобы не вывихнуть руку. Кларенс сквозь зубы всхлипнул, когда кованый сапог врезал ему по икре, но пойманного не выпустил, и, когда упал носом в траву, то противник рухнул прямо на него, в неудобной позе, а потому беспомощный. Кларенс, в момент осознав свое преимущество, воспользовался большим весом, и, оказавшись в следующее мгновение схватки сверху, со всей недюжинной силы своих мышц, обеими руками принялся на излом выкручивать полоненную руку, заводя ее к самым лопаткам противника.
– Наигрался? – спросил тот, выплюнув траву.
Кларенс оторопел, глядя, как без видимого усилия выпрямляется рука, бывшая чуть ли не в два раза тоньше его наработанного бицепса, и которую он судорожно тщился удержать обеими своими руками. Лежащий носом в землю враг, на коем Кларенс, уже торжествуя, сидел верхом, стряхнул его, как котенка. Юноша отлетел в сторону, и только инстинктивный поворот головы спас его от обрушившегося сверху удара грозным стальным браслетом, чьи шипы вонзились в дерн рядом с его виском.
Итак, теперь он оказался на лопатках. Противник поднялся на ноги и, как ни странно, не спешил повторять попытку с браслетом, хотя запросто мог бы сейчас размозжить Кларенсу голову. Должно быть, уверен в полной своей победе.
– Ну, кто тебя на меня науськал? Право, никогда не был в таком глупейшем положении. Из‑за чего я, черт побери, дерусь?
Кларенс не шевелился, притворяясь оглушенным.
– Да ты живой ли?
Противник вознамерился пощупать пульс на шее поверженного Кларенса, и тот, подтянув колени к груди, распрямился со всею оставшейся в нем силой, ударив его каблуками в грудь.
Да, ради этого стоило пережить все предыдущее. Тот, взмахнув руками, отлетел на несколько шагов, упал навзничь и остался лежать, не шевелясь. Кларенс осторожно, памятуя, что его уловку и против него самого можно использовать, подошел поближе. Рукоять меча, украшенная чайкой, покачивалась совсем рядом с его рукой. Тот, кто насылал Волка, Хозяин всей злобной нечисти, первое чудовище Волшебной Страны, тот, чья голова принесет ему взгляд Королевы эльфов, был в его власти. А все‑таки в отрубании головы у бесчувственного противника есть что‑то отвратительное. Несовместное с моральным кодексом положительного героя. Вот если бы это был хотя бы какой‑нибудь дракон…
Он был гибок и быстр, как черный бич. Он извернулся, как змея, его ноги подсекли ноги Кларенса, и оба вновь покатились по траве, раздавая и получая беспорядочные удары, пока Кларенс не ощутил, что противник в борцовском захвате локтевым сгибом сдавил его горло. Острое колено очень больно вдавилось в его позвоночник, воздуха не хватало, и теперь этот тип мог делать с Кларенсом все, что угодно.
– Слушай, – сказал тот, – если ты дашь мне слово больше не валять дурака, я не буду тебя связывать. Честно говоря, мне неохота возиться, я и так уже потерял тут уйму драгоценного времени. Тем не менее, мне все же хотелось бы с тобой потолковать. Из‑за кого ты на меня так съездился? Ну, будешь еще дергаться?
Жутковатого вида нож нетерпеливо кольнул его шею. Кларенс выплюнул в лицо победителю ругательство и приготовился к неминучей смерти, но тот хохотнул и убрал нож.
– Это по‑мужски, – одобрительно сказал он, садясь на корточки напротив оглушенного и измордованного пленника. – Ну а все‑таки, кто держит на меня такую злую обиду?
Кларенс проглотил застрявший в горле ком. Ни за что не назовет он ее имя этому! Однако топот копыт вдали прервал их задушевную беседу, и оба обернулись в ту сторону, где легкой тенью мелькал среди деревьев в зеленом и рыжем сиянии силуэт всадницы.
Она летела, нетерпеливо погоняя кобылицу, чей хвост полоскался на ветру. Она сидела по‑дамски, боком, с волосами, переброшенными на одно плечо, стремительная и нетерпеливая, как пожар в хвойном лесу. Сегодня на ней была зеленая амазонка с широкой юбкой, узким закрытым лифом и стоячим воротничком, два кожаных ремня – от ножа и от рога – крест‑накрест перехватывали ее грудь. Выехав на поляну, где происходила разборка, она осадила лошадь, и вороной конь, узнав кобылицу, огласил лес приветственным ржанием.
– Что, черт побери, здесь происходит? – спросила она. – Рэй! Что ты тут затеял?
Понять, что происходит, было несложно: и лица, и одежда обоих противников носили легко читаемые следы потасовки.
– Так я из‑за тебя, что ли, дрался? – спросил зеленоглазый противник Кларенса, принимая на руки выскользнувшее из седла рыжее сокровище. – Честное слово, Солли, если я тебе наскучил, вовсе незачем принимать такие кардинальные меры. Просто скажи, и разбежимся.
Кончиками пальцев слегка подобрав юбку, Королева прошла через поляну к Кларенсу.
– А, – сказала она, – это ты! Не знаю, ребята, что тут у вас и как было, однако тут наверняка не обошлось без моего Регента. Уж этот влезет в душу без мыла!
– Видишь, – бросил Рэй, – сколько у тебя с ним проблем.
– Не подкатывай, – бросила Королева, – эта тема закрыта.
Кларенс переводил взгляд с одной на другого. Может, он не был очень уж сообразителен, однако и полный дурак бы понял, что они – пара. И что, кажется, его здорово подставили. Эльф не соврал, говоря, что Королева одарит его пристальным вниманием, если он положит к ее ногам эту голову. Вот только спаси Создатель от такого внимания!
Королева тем временем уселась прямо в траву, опершись локтями о колени расставленных ног и подперев руками голову. Во всех ее движениях сквозило что‑то мальчишеское, а рядом с нею Кларенс видел и того самого мальчишку, чьим повадкам она неосознанно подражала. Рэй сидел возле нее, пристально, но беззлобно рассматривая свою жертву, и Солли безотчетно привалилась плечом к его груди, подчеркнув этим существующие меж ними отношения и свое желание его близости.
– Ну и что с ним прикажешь делать?
– Можешь перерезать ему горло, – разрешила Солли. – Он мне надоел с ерундой. Интересно, он вообще‑то знает, на кого полез?
Рэй засмеялся.
– Нет, глотки мы резать не будем. Он отчаянно и неплохо дрался, от этого его удара ногами у меня чуть грудная клетка не треснула. В драке я бы его убил, а теперь, пожалуй, отпущу.
– Валяй, – сказала она. – Он на Волка охотится. Одного из твоих.
– Что за Волк?
Кларенс нехотя, в двух словах рассказал о Волке и своей охоте. К его удивлению Рэй нахмурился.
– Убивает, если не голоден? Нет, ты прав, это не дело. Хотя бы просто потому, что глупо. Я разберусь.
– Ну нет! – вскипел Кларенс. – Хоть кого‑то я должен убить!
Рэй пожал плечами.
– Откуда, спрашивается, в этих положительных столько кровожадности? Ладно, парень, это твое дело.
– Рыбу бы моему Регенту ловить, – сказала вдруг со своего места Солли, ударяя кулачком по ладони. – На червячка – живца, на живца – крупную рыбу.
– Приятно чувствовать себя крупной рыбой, – усмехнулся Рэй.
– А мне себя червячком – приятно?
– Брось, Солли. Никогда не поверю, что обошлось без провокации с твоей стороны.
Она потупилась, но не из скромности, а от озорства.
– Было, – признала она со смехом. – Но это же так… В шутку.
– Хороши шутки, малявка. Посмотри, до чего парня довела, на людей бросается.
– Я тебе не малявка!
– Ладно, не малявка. Поиграла? Так вот сейчас же заставь его почувствовать к тебе отвращение. Ты не в его вкусе.
Солли покосилась на Кларенса.
– Нет, – сказала она строптиво. – Отвращение – не хочу. Сам посуди, как это, ко мне – и отвращение? Попробуем иначе.
Она смолкла, уставившись на Кларенса огромными глазами. Мир вокруг поплыл радужными пузырями, и где‑то меж ними плыла она, Королева, изменчивая и неуловимая прямым взглядом. Чуждая и чужая, с глазами, обращенными в другую сторону.
Героиня другой сказки.
Когда это кончилось, Кларенс, пошатываясь, поднялся на ноги.
– Вот что, ребята, я и впрямь свалял дурака, вперевшись в вашу сказку. Кто я такой? Положительный герой, из тех, что бродят вокруг толпами? Восемьдесят пятый, да? Это ты, – он обернулся к Рэю, – номер один в ее списке?
– До тех пор, пока она в меня влюблена.
– Это кто здесь говорит о любви? – откликнулась Солли. – Я чертовски здорово провожу с тобой время, но о любви, насколько я помню, не было сказано ни слова. Может быть, тебе очень этого хочется?
– Однако это ты меня зовешь.
– Однако это ты всегда приезжаешь.
Это уже пошло личное, и Кларенс двинулся прочь. Потом замедлил шаг и обернулся. Все же отсюда он уходил не прежним. Королева, сидя в траве, деловито освобождалась от ремней перевязи, и не нужно быть пророком, чтобы догадаться: сейчас за ними последует и все остальное. Потом она ойкнула, засмеялась, и когда он оглянулся в следующий раз, уютной полянки за его спиною уже не было. Какие‑то деревья, непролазные кусты, затянутые туманом, высокая трава… Морок, выхвативший из Бытия местечко, где проходило свидание Королевы эльфов.

Глава 12. НОЧЬ, ЗВЕНЯЩАЯ ТОРЖЕСТВОМ

– То, о чем вы просили, принц, изготовлено нами.
Они были вдвоем в одной из подземных мастерских Черного Замка, Крамар и Рэй. В ожидании визита принца сюда подручные гнома убрали из помещения все не относящиеся к делу детали, и сейчас оно выглядело пустым и гулким. Низкий широкий рабочий стол, нескончаемо длясь, уходил во тьму, и был виден лишь один его торец, тот, на котором, окруженный торжественным караулом четырех зажженных свечей, стоял большой продолговатый ларец черного дерева.
– Я могу посмотреть?
– Разумеется.
Рэй поднял крышку ларца и некоторое время любовался четырьмя аккуратно разложенными на алом бархате, попарно симметричными игрушками. Потом осторожно взял одну из ее вдавленного гнезда. Окрашенная в цвет глубокой ночи, она поглотила свет свечей и камина, не откликнувшись на них ни единым бликом. Рэй кивнул: он сам поставил это непременным условием.
Она была выполнена в форме и на основе перчатки, но на первой фаланге ее пальцев, с тыльной стороны, крепились вытянутые вперед стальные когти, прямые вначале и резко изогнутые к заостренным концам. Благодаря гибким сочленениям и тому, что ладонь перчатки была сделана из мягкой ткани, в этом снаряжении можно было выполнять те же обычные функции, что и в обычной кожаной перчатке.
Рэй надел перчатку с когтями на правую руку. Внутри она также оказалась выстлана мягкой материей и весила не больше, чем обычный тяжелый нож. Улыбнувшись, Рэй подцепил одним из когтей левую перчатку, выудил ее из ларца и снарядил ею свою левую руку, скользнувшую внутрь, как змея в нору. Требовалась некоторая практика, но он уже чувствовал, что благодаря искусству гномов способен будет выполнять в них даже работу, требующую некоторой филигранности. Он снял перчатки с чувством легкого сожаления временного расставания с волшебным артефактом и потянулся за второй парой, представлявшей собою кожаные сандалии, украшенные такими же когтями.
По знаку Крамара вынырнувший из тьмы подручный мигом подставил принцу низенький табурет. Рэй сел и стянул ботфорт. Вообще‑то, не царское это дело – разуваться самому, но Рэй так и не привык к мысли, что можно позволить кому‑то из этих прикоснуться к себе.
Зашнуровав сандалии, он встал и прошелся по полу. Мягкая кожа подошвы откликалась на каждую неровность, но металл не издал ни звука, и походка была бесшумной, как у кота. Когти чуть приподнимались над полом, сжимаясь лишь тогда, когда он переносил вес на носки, и это было правильно. Они отзывались на малейшее напряжение мельчайшей из мышц, даже на подергивание кожей, на мурашки. Крамар превосходно знал человеческую анатомию.
– Насколько я понимаю, – заметил гном, глядя на своего работодателя без всякого подобострастия, – это не столько оружие, сколько орудие? Хотя, разумеется, этим можно и убить.
– Легче, чем тебе кажется, – заметил принц, щелкая когтями левой ноги. – Но ты прав, это орудие, предназначенное для совершенно особенного случая.

* * *

Принц оставил Удылгубу, никогда не блиставшему собственной сообразительностью, но бывшему превосходным заместителем, несколько распоряжений, воспринятых недоуменно, но, тем не менее, безоговорочно принятых к исполнению и касавшихся торжеств, коими следовало встретить возвращение Рэя.
Те, кто видел его отбытие, еще долго потом обменивались предположениями, почему и куда он ушел пешком, оставив Расти в конюшне и не взяв с собою никакого оружия, а только скромный мешок на плече. Он нарушил традицию, отправляясь на свой подвиг не на рассвете, а хмурым вечером пасмурного дня, но, помимо всего прочего, нарушение традиций входило в его имидж.
Углубившись в свой мертвый или, точнее, коматозный лес, Рэй распаковал вышеупомянутый мешок и принялся за дело. Сперва он достал маленькую металлическую безделушку, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении свистком на длинной тонкой цепочке. Осторожный Рэй пользовался им крайне редко, но сегодняшний случай того стоил. Он приложил свисток к губам, приготовился к всегдашним неприятным ощущениям, неизменно возникавшим при вызове дракона, зажмурился и свистнул. Как обычно, заложило уши и перехватило дух. В ожидании дракона Рэй произвел серию на первый взгляд непонятных действий.
Во‑первых, он разделся, оставшись в черной набедренной повязке. Было очень холодно, но он собирался вскорости покинуть эти гиблые места. Потом, достав из мешка баночку, принялся методично натирать черной краской лицо и тело, стараясь не оставить белым ни одного участка кожи. Он торопился. Его время было рассчитано до минуты.
Затем он обул ноги в сандалии с когтями, а глаза, сверкавшие в преддверии авантюры тем льдистым холодным блеском, что его подданные из гоблинов прозвали «взглядом василиска», скрыл за хитрым оптическим прибором, преподнесенным ему Крамаром в благодарность за крупный заказ. Штука эта была сделана не нынешним, и даже не предыдущим поколением гномов, и почиталась волшебной даже в их среде. Помимо скрадывания блеска глаз, она давала чудесную возможность видеть в темноте. Конечно, требовалась некоторая тренировка, потому что в этих темных окулярах все выглядело немного не так: ночь становилась серой, а очертания предметов и тварей были видимы за счет излучаемого ими тепла. Другой такой не было во всей Волшебной Стране, так говорил Крамар, а его слову в подобных вопросах Рэй привык доверять.
Она возникла бесшумно, спустившись с темнеющего неба. Рэй вышел к ней, раздвинув прежде скрывавшие его кусты.
– Здравствуй, Радуга, – сказал он. – Надеюсь, не оторвал тебя от важных дел?
– Здравствуй, волшебник, – отозвалась она. – Рада вновь увидеть тебя и оказаться полезной, тем более, что мои услуги требуются столь нечасто. Речь идет о чем‑то крайне важном для тебя?
– О своем замысле я расскажу тебе в полете, Радуга, – ответил ей Рэй, взбираясь на драконью шею. – Пока же поспешим. Злу надлежит творить свои дела после полуночи, но до рассвета.
Потом, когда Радуга, бесшумно взмахивая широкими перепончатыми крыльями, неслась сквозь наступившую безлунную ночь на запад, сливаясь с тучами, которые ветер гнал в том же направлении, Рэй сверху рассматривал огни своих лагерей, повторяющие очертания знакомых ему укреплений, и с удовольствием вспоминал потраченные на все это силы.
Он многое успел, несмотря на то, что параллельно в его жизни существовало увлечение, съедавшее уйму времени. Он хорошо относился к Солли и не хотел бы потерять ее, но его чувства к ней надежно удерживались в определенных для них рамках, и в этом плане он не собирался ничего менять. Она была лучшей его забавой, пришедшейся весьма кстати, но, расставаясь с ней, он решительно выбрасывал ее из головы и сердца, вновь с азартом берясь за дело своей жизни. Словом, это было пресловутое разграничение Сейчас от Всегда.
Ограниченный с запада влиянием Совета, он расширял свою империю на север, юг и восток, присоединяя и поглощая царства, ставя под свои знамена их полки, привязываясь к их базам и накладывая хозяйскую руку на их полезные ископаемые. Пожалуй, уже сейчас он контролировал большую территорию, чем весь Светлый Совет. И, занимаясь всеми этими делами, он обнаружил одну весьма обрадовавшую его вещь: пока у него было золото, он мог содержать воюющую и побеждающую армию, пока же он побеждал, его казна росла за счет грабежей и контрибуций. Получался круг, гарантировавший его неуязвимость, извечное превосходство в средствах Зла над Добром, и он ликовал, оглядывая из поднебесья подвластные ему просторы.
Дракониха опустилась на поляну в сумрачном настороженном лесу, бесшумно, как падающий с дерева лист. Рэй соскользнул с ее спины. Он недаром выбрал эту безлунную ночь с полным туч небом.
– Ты меня видишь? – спросил он.
– Не вижу, – отозвалась та, поводя головой во все стороны. – Но я ощущаю твое присутствие.
Итак, пришло время блокады. Рэй хорошо и глубоко продышался и принялся за дело. Ему предстояло полностью подавить собственную весьма мощную энергетику, погрузить в анабиоз свое недюжинное «я». Дракониха внимательно наблюдала за всеми его упражнениями.
– Сейчас на твоем месте полная пустота, – сказала, наконец, она. – Но так не бывает. Ты насторожил бы даже меня, а не только чуткого к малейшим перепадам энергии эльфа. Ты выделяешься на фоне ночи пятном абсолютной пустоты.
– Это была только ковка, – со смешком произнес из тьмы голос Рэя. – Чеканка начнется сейчас.
То, что он делал теперь, требовало уже не только волшебных, но и поэтических способностей. Его подруга умела становиться невидимой при свете дня. Он этого не мог, но у него была ночь. Когда дневные силы ополчились против него, именно ночь протянула ему руку и, усыновив, позволила выжить среди голодной нечисти в холодном предзимнем лесу. Он был воспитан ею, и все ее приметы и уловки стали его неотъемлемой частью. Дракониха следила за превращением принца из космического «ничто» в ночь Волшебной Страны с истинным упоением. Сначала из пустоты донеслось эхо случайной цикады, потом ее чувствительный нос опахнуло ветром из‑под крыла хищной птицы, и тут же раздался предсмертный крик настигнутого ею кролика. Токи воздуха струились сейчас сквозь ту дыру в ночи, маскируя ее легкой вуалью своего дыхания, и слышался запах сырой земли. Не довольствуясь цветом ночи, Рэй насытил свой камуфляж ее звуками, запахами и прикосновениями.
– Ты еще здесь, – спросила Радуга, – или уже ушел?
Лес не ответил ей. Она свернулась кольцом, укрыв нос – единственное уязвимое место – хвостом, покрытым чешуей из циркония, и со всех сторон превратившись в неприступную крепость, и стала ждать его возвращения.
То, что раньше было Рэем, принцем Черного трона, а теперь стало лишь частью ночи, около получаса шло, пробираясь меж кустов и деревьев к известной ему цели. Он давно придумал этот план, но никому не доверял настолько, чтобы им поделиться. Даже Крамар не знал точно, для чего предназначены его изделия.
Замерев в тени кустов и добавив к своему новому имиджу смутное перешептывание их листьев и качание ветвей, он пропустил мимо себя монотонно шагавшую эльфийскую стражу и скользнул к выросшей прямо над ним отвесной стене меж двумя следующими друг за другом патрулями, добавив к себе еще и стылое дыхание древнего камня.
В течение всего года перед этим он наносил эльфам не очень упорные, но весьма болезненные удары в тактике «бей – беги», всяческим образом заставляя их проявлять активную деятельность. Чем больше они шевелились, тем доступнее становились наблюдению в палантир, да и обычному шпионажу. Теперь Рэй знал очень многое. В частности, он знал, что сегодня будет эта башня и вот это окно в какой‑нибудь сотне футов над его головой.
Патруль миновал его, приняв, должно быть, за сгусток тени у подножия массивного контрфорса. Рэй поднял вверх руки, кончиками чувствительных пальцев нащупывая мельчайшие трещины шва кладки, куда предстояло войти когтям перчаток. Они впились в стену, и Рэй подтянул гибкое сильное тело вверх, прижимаясь к камню обнаженной чувствительной кожей так плотно, как только мог. И это был первый шаг на пути вверх.

* * *

Амальрик очнулся, как от удара локтем, и лежал без сна, вслушиваясь в звуки ночи и шаги патруля под дверью. Он ждал. Ждал уже несколько лет, и после неудачи с деревенским охотником его ожидание достигло высшей степени нетерпения. Принц должен ответить ударом на удар. Амальрик мог ожидать от этого сообразительного выскочки любой чертовщины помимо прямых военных действий.
Ночь кругом ничуть не отличалась от тысяч предыдущих ночей, что он так же проводил без сна. Он бы хотел заснуть, день его выдался напряженным, он устал, и от головной боли ломило виски. С невеселой усмешкой Регент подумал, что Черный принц был бы доволен, если бы узнал, во что превратил его жизнь. Не раз и не два его искушала мысль удалиться в Хайпур и остаться там, вдали от повседневной суеты, не считая его одинаковых лет. Это был бы достойный конец богатой карьеры, но поступить так сейчас означало проявить постыдную трусость, покрыть позором доселе славное имя, перечеркнуть свое достойное прошлое и навеки потерять лицо. Вряд ли бессмертные подданные способны забыть о слабости своего вождя.
И все‑таки что‑то не так было в этой ночи. Все те же привычные звуки касались его слуха, и он знал, что никто не способен пробраться мимо его патрулей и, паче того, взлететь незамеченным настолько высоко, чтобы достигнуть его окна: ни дракон, ни нетопырь и никакая другая нечисть. Разве что сама ночь, вливавшаяся через его распахнутые ввиду духоты створки и мешающаяся с прозрачными, колышущимися занавесками. Но было в ней и что‑то… не соответствующее… Какой‑то отзвук сильного чувства, которое ему вот‑вот удастся определить.
Он рывком сел, отбросив одеяла. Он определил. Ночь звенела, грохотала торжеством. Или это страх бушевал в его височных венах? Извечное чувство беспомощности в темноте?
– Кто здесь? – спросил он.
И тогда ночь обвилась вокруг него, и у нее оказались мускулистые руки, твердые и горячие, как железо, зажавшие ему рот и не позволившие поднять тревогу. Он не успел ни о чем подумать, как в его рот был вбит вонючий неудобный кляп, придавивший язык; руки, да и весь он сам, оказались спеленуты тонкой и крепкой веревкой, а на голову нахлобучен пыльный джутовый мешок. Потом мешок перевернули, так что полоненный Регент оказался в нем вниз головой, встряхнули, так что он провалился туда целиком, и вскинули на плечо, ловко пристроив в веревочной петле.
Затем последовал краткий миг падения в пустоту: Амальрик догадался, что то был молниеносный спуск по какой‑то веревке, и подумал, что похитивший его человек – если это был человек – должно быть, ободрал себе ладони. С распяленным кляпом ртом он мысленно молил о помощи, и был почти уверен, что сумел смутить разум ближайших стражей, но догадался и о том, что тревогу поднимут слишком поздно, и что похититель, если перед ним возникнет угроза потерять пленника, одним легким движением просто свернет ему шею. Он пытался найти в нем хотя бы слабый пульс Могущества, чтобы использовать в качестве своего шанса чужую энергию, но с этой точки зрения все было пусто.
Потом было стремительное движение через кусты, в течение нескольких минут Регента немилосердно трясло и било о спину похитителя: он решил все же, что это – человек, а потом густой низкий голос, сопровождаемый опахнувшим Регента жаром, произнес:
– Тебе все же удалось это, волшебник?
Так говорить мог только дракон, но от голоса отвечавшего Амальрика пробил озноб.
– Да, он попался, и теперь я не дам ему ни одного шанса.
Он слышал его лишь однажды, но считается умным помнить голоса смертельных врагов. Он действительно не получит шанса к спасению.
– Позади погоня, – заметил дракон.
Мешок втащили на чешуйчатую шею.
– Взлетай, – отдал команду похититель, воздух вокруг сдвинулся, загудел, и звуки погони разом отдалились, сменившись голосами высотных ветров.
– Ты хорошо рассчитал, волшебник, – сказал дракон. – К рассвету будем у твоего Замка.

* * *

Когда Регента вытряхнули из мешка, он пребольно ударился о землю и, лежа лицом вниз, некоторое время приходил в себя. Чьи‑то неласковые руки развязали веревки и выдернули из его рта кляп. Значит, уверены, что он никуда не денется. Собрав те силы, что откликнулись на его призыв, и сочтя себя в состоянии даже перед лицом лютой казни сохранить эльфийское достоинство, Амальрик оперся ладонями оземь и приподнял голову.
То, что он увидел вокруг себя, глубоко ошеломило его. Он лежал посреди Поляны Источника, у самого ключа. А вокруг, как когда‑то, много лет назад, выстроился парад Темных Сил.
Они стояли полегионно, начищенные до последнего коготка, вооруженные до зубов и облаченные в новехонькие гномские доспехи. Лес копий и нагинат рос над их рядами, и сильный северо‑восточный ветер гнал по небу клочки туч, рвал черные и красные бунчуки, знамена и прочие знаки отличия легионов. Когда‑то, стоя здесь, он сам наблюдал за поединком в утреннем небе, рассуждая вслух о том, что гибель обоих противников будет для эльфов наилучшим вариантом. Потом на этом же самом месте он утратил Королеву Сэсс. Теперь он сам был гвоздем развлекательной программы. Очень трудно сохранять достоинство, когда твои мышцы не служат тебе, и ты лежишь перед всем этим парадом, прикрытый лишь ночной сорочкой, из‑под клочьев которой выглядывает тщедушное тело. Однако он нашел в себе силы скривить рот: ради расправы над ним здесь, насколько хватает глаз, выстроен весь местный гарнизон, и развернуты все знамена. Высших почестей Черный трон не смог бы ему оказать.
Разбросанные тут и там, дымились костры. Дрова были влажными, и черные клубы, тяжело стелясь по земле, стекали вниз по склону. Тошнотворно пахло жженой костью. Над каждым из костров слабо булькал огромный закопченый котел, а возле стояли по два мерзко ухмылявшихся тролля в шипастых шкурах. Один подбрасывал дрова, а другой в монотонном ритме бил в большой гулкий барабан, и удары плыли над поляной, подобные клубам черного дыма. Амальрик отключил свое воображение, зная, что эта штука способна превратить в хнычущее ничтожество даже самого бравого храбреца.
Через поляну к нему шел принц. Пешком и не при параде, и Амальрик подумал, что он очень отличается от предыдущего. Этот не гоняется за показухой. Этот – не ничтожество. И этот с ним покончит.
В обычной своей кожаной куртке с пришнурованными рукавами, в черных брюках и высоких ботфортах, Рэй сделал лишь одну уступку параду: его худые щеки перечеркнул двойной – алый и черный – зигзаг молнии, давний ритуальный знак Темных. Он выглядел старше своих двадцати семи. Плечи укутывал теплый широкий плащ, и ветер то обвивал им фигуру принца, словно траурной погребальной пеленой, то вздымал его вверх, то хлопал им, точно парусом, и был Рэй как обугленная ветвь, окутанная курящимся дымом. Амальрикова смерть смотрела ледяными глазами. Он обдумал и вынес приговор, который будет хладнокровно и даже без ненависти исполнен. Смешно ненавидеть того, кто лежит у твоих ног.
– Ты можешь встать, если хочешь, – сказал Рэй, останавливаясь над Амальриком. – Можешь лежать, это несущественно. Я перебрал много вариантов мести, выдумывал и отвергал множество изощреннейших пыток. Отвергал потому, что всего казалось мало. Я остановился на приемлемом и, как мне кажется, справедливом варианте. Я тебя освобожу. Сейчас ты встанешь и пойдешь, куда захочешь. Так, как ты есть. Я даже дам тебе нож. Ты сможешь бродить по лесу или же спрятаться в каком‑либо закоулке Замка или его подземелий. Ты можешь выследить, убить и съесть любого из моих подданных, кто будет настолько неосторожен, но и им, не обессудь, будет предоставлено то же право. В этом месте правота на стороне силы. Выйти за пределы моего леса ты не сможешь.
– И где же здесь справедливость? – насмешливо спросил эльф.
– Я не предлагаю тебе ничего такого, чего не пережил бы сам.
– Но здесь холодно… а я не одет.
Принц пожал плечами.
– Я был бы рад изменить это обстоятельство.
Он бросил эльфу нож, воткнувшийся в землю рядом с рукой.
– Итак, до захода солнца у тебя есть фора. Ты пойдешь, и никто не имеет права преследовать тебя. Но после наступления темноты начнется игра. И я посмотрю, сколько ты сумеешь продержаться.
Амальрик поднялся, его рука сомкнулась на ноже, и он чуточку помедлил, раздумывая, не попытаться ли лишить мир этого Зла, метнув оружие тому в глотку, но передумал, так как принц явно этого ждал и имел наготове какую‑то пакость.
Эльф повернулся к нему спиной и побрел вдоль строя к маячившей впереди роще, столь далекой, что она казалась миражом, занесенным оптической причудой откуда‑то из другой сказки. И за его спиной строй взорвался улюлюканьем и свистом. Никто, правда, не осмелился тронуть его, но это был только вопрос времени. И лишь один голос не участвовал в травле. Смерть с глазами василиска в этот миг была нема.

* * *

Рэй, не сводя глаз с удаляющейся спины эльфа, беседовал вполголоса с неприметным бородавчатым лешим, опиравшимся при ходьбе оземь длинными руками, отчего костяшки его пальцев были украшены чудовищными мозолями.
– Твои готовы?
– Как обычно, мой принц.
– Не вздумайте на самом деле причинить ему вред. Только пугать. Но уж это ты, я надеюсь, выполнишь художественно.
Леший ухмыльнулся, показав гнилые желтые клыки.
– Я рад стараться и без приказа, принц. Но этого мы прогоним по всей программе. Но почему, принц, вы хотите оставить его в живых?
– Ожидание смерти – хуже смерти, – поговоркою ответил Рэй, и леший радостно кивнул. – Я хочу… – Рэй попытался усмехнуться, но глаза его подвели. – Он сделает это сам, потому что ожидание будет невыносимым.
Это ожидание. Ему хотелось поставить перед Амальриком зеркало, которое отразит на него самого грехи его жизни, совершенные «на благо» избранного народа. Голодная нечисть в выстывшем лесу – это за него самого. И ожидание смерти вместо смерти – это за Сэсс, которая была для него как… ну, настоящей‑то матери у него не было никогда. Да и смешно было бы так думать о той, кто старше на восемь лет.

Глава 13. ИГРЫ СЫТОГО КОТА

Добравшись до леса, Амальрик первым делом стянул и так уже в клочья изодранную ночную сорочку и попытался превратить ее в нечто более функциональное. Один лоскут он обернул вокруг бедер, двумя другими обвязал ноги, чтобы уберечь их от ран: кругом в избытке валялись разные острые сучки, а под слоем опавших листьев таились щербатые камни. Что бы там ни говорил принц, прежде всего он попытается выбраться из леса.
Амальрик прикинул по памяти протяженность леса и покачал головой. За оставленное ему время отсюда до границы не добраться. Но попытаться стоило. Он не из тех, кто, сжавшись в углу, покорно ждет исполнения приговора. Его народ искони был лесным, и лес ему – дом родной. Все необходимые для выживания, хотя и утраченные за тысячу лет власти, что он провел во дворцах, замках и укрытиях, навыки записаны в его генетическом коде.
Он обвел глазами окружающую местность, отыскивая ориентиры.
Солнца не было, и это существенно осложняло его задачу: деревья, безлистные, застывшие вокруг него, как скелеты в хороводе Смерти, казались одинаковыми. Черные, с искривленными узловатыми сучьями и корой, сплошь покрытой шишковатыми наростами. Мертвый лес. Яркий ковер под ногами. Амальрик прикинул, сколько лет назад осыпались эти листья. Гниение не коснулось их. Вот уж поистине была хорошая работа. И все же он, как эльф, как представитель народа, исстари находящегося в дружбе со всем растительным и животным, помощи должен искать именно здесь.
– Лес, – сказал он, озираясь, – я эльф, и я нуждаюсь в твоей защите. Прошу тебя, укажи мне кратчайший путь к границе, и, клянусь принадлежностью к своему народу, я не забуду услуги.
Насколько он знал, подобная просьба в любом ином лесу Волшебной Страны не осталась бы без ответа: флора прислушивается к голосам эльфов. Но тут не шелохнулась ни одна ветка, и не был подан ни один знак, указывавший, что лес услышал его. Возможно, он был совсем мертв?
Холод давно пробирал его до самых костей, и Амальрик тесно обхватил себя за плечи. Мороз, казалось, поселился в костном мозге и шел изнутри. С этим надо было что‑то делать. Он развернулся спиной к Поляне Источника, откуда пришел, и побежал прочь от нее, стараясь твердо придерживаться выбранного направления.
Сперва на него навалились все неприятности, связанные с сидячей работой: одышка, сердцебиение, колотье в боку. Но все это было преходяще и вполне уравновешивалось чувством возвращения в мышцы живительного тепла. Члены становились все более гибкими, неприятные ощущения сглаживались, дух воспарил, а быстрое движение дало ему иллюзию свободы.
Время от времени за его спиною или сбоку, видимое лишь уголком глаза, что‑то срывалось с деревьев и с шумом проносилось мимо. Он предположил, что это – ушастые летуны, шпионящие за его передвижением и доносящие охотникам о его местонахождении. Пусть следят. Бежать лучше, чем сидеть на месте, медленно окоченевая, тем более, что каждый шаг, уносящий его от Поляны, мог быть рассмотрен как шанс. Амальрик был почти уверен, что и сам принц сидит сейчас за палантиром с кружечкой бодрящего кофе и наблюдает за его метаниями, как сытый кот за мышью, высчитывая час, когда сможет спустить на него свою свору. Амальрик не позволил этой мысли парализовать свою волю и продолжал бежать.
Он ровно и быстро бежал до тех пор, пока не споткнулся об узловатый корень, выставленный на его пути неохватным дубом, и не покатился кувырком. Листва смягчила падение, но все же несколько саднящих царапин багровыми полосами вспыхнули на его изнеженной коже. Это было неслыханное дело – чтобы эльф споткнулся о корень! Обычно деревья предусмотрительно убирают с дороги все, что может помешать или поранить Добрый Народ. Это походило на подлую подножку. Амальрик поднял голову и укоризненно поглядел на дуб, имевший самый невозмутимый вид. Если он мертв, какие могут быть к нему претензии? Потом он огляделся по сторонам и ахнул. Это было то самое место, откуда он начинал свой бег, отмеченное оторванной батистовой оборкой. Итак, он дал круг по лесу. Лес закружил его. Эльфа! Это было нечестно. Это отняло у него драгоценное время, бесценные силы… и блаженную уверенность в том, что у него есть шанс.
Охваченный паникой уходящего времени, Амальрик кинулся в бега, стараясь по возможности отклониться от взятого прежде направления, чтобы вновь не описать круг. Он, как безумный, продирался сквозь кусты, оставляя на их колючих ветвях клочья легкой ткани, а когда везло меньше – то и собственной шкуры. Ветки хлестали его по глазам, и через час он рухнул наземь почти без дыхания… на том же месте, отмеченном клочьями рваной оборки.
Тогда он плюнул на уходящее время, перевернулся на спину и стал смотреть в небо, клубящееся над ним и перечеркнутое паутиной черных, словно обугленных сучьев. Лес не откликнется на его мольбу, потому что играет вместе с принцем в его кошачьи игры.
Небо скрывалось под плотным покровом туч, и движение солнца не могло указать ему время. Лишь когда рисунок ветвей на темнеющем небе стал менее четким, Амальрик понял, что роковой час наступил. Преодолевая слабость отчаяния, он поднялся на ноги. Они его, конечно, растерзают. Речь шла не о спасении жизни, но о сохранении достоинства. В одной руке он сжал нож, в другой – подобранный с земли обломленный сук, и встал так, чтобы дуб защищал его спину. Потом в его голову пришла лучшая мысль, он бросил дубинку, зажал нож в зубах и полез наверх, на дерево.
Это не было легкой задачей, и когда он, наконец, угнездился в удобной развилке, все тело его было сплошной ссадиной. Тьма сгущалась вокруг, становясь непроглядной, наполняясь шорохами и звуками, которые трудно было бы принять за естественные голоса колеблемых ветром крон и перестук веток. Внизу, под дубом, собирались охотники. Амальрик отыскал рядом с собой подавшуюся ветку и вооружился ею вместо той, что ему пришлось бросить на земле перед штурмом дуба.
– Он здесь, – довольно сказал кто‑то снизу, и блеснула пара желтых глаз.
– Пахнет страхом.
– Пари, что не продержится до полуночи!
– На что? – хором поинтересовались еще несколько голосов.
– На костный мозг и глазные яблоки.
– Принято, – подумав, отозвался чей‑то зверский голос. – Ну что, уже можно?
– Принц велел передать – пора! – каркнул из ветвей над самой головой Амальрика голосок с ехидцей, явно принадлежавший летуну, и Регент подавил желание стукнуть его дубиной, ориентируясь на звук: силы следовало поберечь для более серьезных противников.
Толпа под деревом огласила лес долгим торжествующим воем, и по фосфоресценции их глаз Амальрик определил, что их собрались тут сотни, многими рядами окружившие его убежище.
– Он там мерзнет, – предположил кто‑то. – На нем же нет шкуры. Он, может, сам свалится, как созревшая груша.
Амальрик пожалел, что у него в руках лишь нож, а не лук, а за спиною нет колчана с полусотней добрых ореховых стрел. Как бы славно он бил их с этой позиции по блеску глаз!
– Он не сторожевик и не воин, – продолжали рассуждать под деревом. – Он – кабинетный работник, и должен быть нежным на вкус.
Прошло еще некоторое время, в течение которого свора под деревом обсуждала вкусовые качества Регента и его шансы продержаться лишние четверть часа. Кто‑то робко предположил, что, если повезет, тот может протянуть до рассвета, но был тут же грубо высмеян и стыдливо смолк.
Около часа затем под деревом слышалось только хриплое нетерпеливое дыхание, и Амальрик морщился, обдаваемый смрадом этих глоток. Потом к кому‑то пришла мысль, что можно попытаться забраться на дерево и снять оттуда жертву. Идея быстро распространилась, и, невзирая на яростные протесты тех, кто ставил на более длительный срок, самая нетерпеливая тварь принялась лепиться по стволу вверх. Когда она достигла нижних ветвей, дело у нее пошло быстрее. Амальрика в его развилке опахнуло зловонным дыханием, и, собравшись с духом, он что есть силы опустил узловатый сук на поднимавшуюся башку прямо меж мерцающих желтых глаз.
Удар сопроводился устрашающим хрустом, тварь сорвалась и рухнула вниз, в кишащую толпу своих соплеменников, добрая половина которых приветствовала акт самозащиты Амальрика возмущенным ревом, словно он совершил нечто, выходящее за рамки правил игры, а другая – та, что на него ставила – столь же громко его одобрила. Как бы то ни было, череп чудища оказался проломлен, коллеги со смачным чавканьем разделили между собой его бренные останки, и противостояние (противосидение?) продолжилось.
Хуже всего был холод, одуряющий, сводящий с ума и лишающий воли к жизни. Амальрик с иронией подумал о том, что хваленое эльфийское бессмертие, коему страшно завидуют люди, есть всего лишь невозможность умереть от старости. Он наверняка подхватит чудовищное воспаление легких. Впрочем, не успеет. Идиотская надежда заставляла его безотчетно считать часы до рассвета. Но что ему это даст? Здесь они не боятся дня, поскольку в этих краях они в своем праве. Ни один из них не уберется с первым проблеском дня, а день не принесет с собой тепла. Через какое‑то время они, вероятно, додумаются поджечь дерево, и тогда он задохнется в дыму.
Но не огонь и не дым ждали его на этот раз, а нечто совсем иное. Уже некоторое время его слух щекотал еле слышный свистящий звук… и скрежет, напоминающий сыплющийся песок. А потом… Смертельный ужас оцепенил его, лишил языка, так что он не смог бы издать даже вопля, когда по его обнаженной коже заскользило что‑то длинное, холодное, липкое. Как будто его облизывал чей‑то язык. Или это змея опоясывала его. Это продолжалось какое‑то мгновение, но это время, когда он утратил саму способность дышать, показалось ему длиннее всей оставшейся за плечами жизни. Оно исчезло с тем же шипящим звуком, и Амальрик смог, наконец, судорожно выдохнуть. И в тот же миг, словно привет напоследок, острые зубы впились в его колено. Он невольно вскрикнул, толпа внизу отозвалась заинтересованными голосами. Хватка невидимых зубов отпустила.
Трясущимися руками Амальрик ощупал свое колено. Оно стремительно распухало, и саднящая боль в нем была совсем иной, нежели от простого укуса. Яд! Когда эта поднимающаяся волна достигнет сердца, он умрет! Он действовал, не думая. Разулся, сделал из обмоток жгут и перетянул им бедро, не позволяя крови идти вверх. Стиснув зубы, ножом рассек место укуса и, сложившись в три погибели, принялся отсасывать отравленную кровь, сплевывая, когда набирался полный рот. Сердце неистово колотилось, и весь эльф был сгустком ужаса и боли. Он даже забыл о холоде. Зато вспомнил о Светлом Совете. Подонки! Они его сдали, сдали! Наверняка о его похищении уже всем известно, но пока они сподобятся отправить Черному трону ноту протеста, он уже двадцать раз успеет перевариться. Нота протеста! Он вполне представлял, как долго Рэй способен вести забавляющую его игру в переговоры о выдаче пленника, которого давно нет в живых. Одна лишь Джейн может выказать в этом деле некоторую твердость и добиваться своего. Не из теплых чувств лично к нему, а из принципа. Остальные равнодушно, а может быть даже и с некоторым облегчением скажут: «Эльф проиграл! Ну что ж, не вечно ему быть на коне.» Глупцы! Потом, от скуки, принц возьмется и за них. Черный трон питается войной. О войне вопит каждая черточка в облике их предводителя. О, как подвела его Королева!
Где‑то вдали, на самой грани слышимости безутешно рыдала баньши, привидение‑плакальщица. В общем‑то сама по себе она довольно безобидна, и ничего другого по сути своей сделать не способна, но все же ее отчаянный плач сильно действовал на нервы.
Волчий хвост рассвета высветлил небо на востоке. Та, меньшая часть, что ставила на него, взвыла, приветствуя свой выигрыш и облизываясь. Скоро кто‑то сыграет польку на дудках из его костей. Нога отекла, и Амальрик едва мог шевелить ею, но признаков отравления не чувствовалось. Он снял повязку и принялся осторожно массировать ногу. Нечисть под деревом казалась сонной. Интересно, принц у палантира тоже бодрствовал всю ночь? Впрочем, это риторический вопрос. Он не настолько проворен, чтобы воспользоваться отсутствием чьей‑то бдительности. Да и лес не позволит. Лес, не простивший обиды и не понявший, что так было нужно. Никто не склонен к самопожертвованию, все – эгоисты. Даже сейчас Амальрик не сожалел ни о чем. Он взвесил нож в своей руке. Теперь надеяться было не на что, а он не хотел, чтобы они разорвали его на куски живьем. Каково‑то это будет, когда смерть вонзит в него свой холодный острый зуб?
Он чуть не свалился с дерева, когда почувствовал прикосновение чьих‑то пальцев к своему запястью. Первым его побуждением было вскрикнуть, вторым – пустить в дело нож, третьим – преклонить колено. Измученный, он ничего этого не сделал.
Она сидела рядом с ним, верхом на ветке, одетая по‑мужски для быстроты и ловкости движений.
– Кар… – хрипло прошептал Амальрик и закашлялся. – Королева!
Она цыкнула, и он понял, что от глаз и прочих сенсоров своры она укрыта иллюзией.
– Тебе придется пошевелиться, любезный Регент, – заявила она. – Я скрою нас обоих, и мы поспешим добраться до границы.
Ее слова на пути от губ к его ушам словно преодолевали какую‑то преграду, и вместо того, чтобы внимать им, он сидел и тупо смотрел на нее. Менее всего он рассчитывал на помощь с ее стороны. Может быть, это колдовской морок, насланный жестоким принцем? Наваждение?
Наваждение протянуло руку и крепко, причинив боль, встряхнуло его.
– Если ты думаешь, что мне приятно сидеть рядышком с тобой на дереве, то очень ошибаешься. И эти хари внизу тоже мне не очень‑то симпатичны.
Все‑таки это была она, собственной августейшей персоной. Новая ее ипостась, с угрюмой озабоченностью в глазах.
Поляну сотряс вопль обиды и злобы, когда исчез дуб, стоящий в кольце армии нечисти. Они вскочили и заоглядывались, но прежде, чем кто‑либо сошел со своего места, тот леший, которому Рэем было поручено руководство всей операцией, и бывший сообразительнее прочих, а может, более других дороживший своей шкурой, громогласно велел замереть и не сходить с места.
– Надо немедленно доложить принцу! – визгливо крикнул он. – Эй ты!
Летун спланировал к нему на перепончатых крыльях.
– Лети в Замок и доложи.
– Если принц следил в палантир, он уже знает…
– Не пререкаться!
Летун мигом снялся с места и скрылся по направлению к Замку. Стало уже совсем светло, и происшедшее мигом сняло со своры всякую сонную одурь. Потом дуб нарисовался снова, но, совершенно очевидно, никто более не искал укрытия на его обнаженных ветвях. Свора взвыла, полагая, что провинилась, и теперь не избежать децимации.
Прошло совсем немного времени, мерзлая земля донесла до них гулкую дробь, и верный Расти вынес к подножию дуба Рэя со следами бессонной ночи на лице, все еще украшенном, правда, уже смазанной ритуальной раскраской.
Предводитель своры пустился в сбивчивые объяснения, из коих следовало, что лично он не смыкал глаз, но принц отмахнулся.
– Я понял, – сказал он. – Знаю этот фокус. Все отойдите на двадцать шагов назад. Не смейте ничего делать. Всякому, кто хотя бы случайно причинит ей вред, будет хуже, чем эльфу.
Его приказ был немедля и в точности исполнен. Не говоря ни слова более, Рэй тронул Расти и пустил его шагом, осторожно следуя за изменениями знакомого ему ландшафта. Так он ехал некоторое время, чуткий, как борзая.
Солли размашисто шагала по лесу, таща за руку спотыкающегося эльфа. Он продержался дольше, чем ожидалось от такого хлипкого тщедушного существа, но сейчас наступила релаксация, и он превратился в то самое хнычущее ничтожество, каким так хотел увидеть его Рэй.
– Я не могу, – шептал он чуть слышно. – Позволь мне отдохнуть!
– Не позволю! – отрезала Королева. – Шевелись.
Он упал.
– Подымайся! – в ее голосе не было жалости. – Духи, сколько с тобой хлопот! Прибереги истерику для дома!
Он покачал головой.
– Зачем? – спросил он. – Тебе проще было оставить все как есть. Ты же не питаешь ко мне привязанности?
– Верно, – ухмыльнулась она. – Но я – твоя Королева! И делаю, что хочу. Подымайся! Не тащить же мне тебя на руках, чтоб тебя черти взяли! Просто Рэй перестает мне нравиться, когда играет в такие игры. И я предпочитаю, чтобы он развлекался со мной, а не с тобой. В определенном смысле я его к тебе ревную.
– Все равно ни один замок мне теперь не защита.
– Тогда отправляйся в этот ваш священный Хайпур, чтобы Джейн приютила тебя. Твой‑то век немерянный.
Она резко смолкла и приложила палец к губам. Амальрик, лежавший на земле, еще раньше, чем она, ощутил, как та дрожит под конскими копытами. И тут же Королеву окликнули по имени.
– Солли! – кричал Рэй, озираясь. – Солли, покажись!
Она почти перестала дышать.
– Солли, я знаю, это твоих рук дело. Больше никто на этот трюк не способен. И не заинтересован в нем.
Амальрик с тревогой смотрел на Королеву Соль. Эти люди! Сплошные комки эмоций. Что она сделает в следующую секунду?
– Солли, прошу тебя, перестань меня дразнить!
Губы Солли шевельнулись, и Амальрик прочитал по ним: «Ты просишь!»
– Верни мне его сейчас же!
«Ты требуешь!»
– Солли, прекрати валять дурака! Ты не можешь так со мной поступить!
Она закусила запястье, и лицо ее выражало столь интимные, совершенно неприкрытые чувства, что Амальрику стало неловко, и он опустил глаза на жухлую траву. Она изнемогала от внутренней борьбы, и игравшие ею страсти сравнимы были по силе лишь с обидой, мольбой и гневом, которыми гремел голос Рэя.
– Солли!
Ему надо было нанести всего лишь еще один удар, чтобы рухнула крепость ее решимости. Если сейчас он скажет: «Я люблю», она выдаст его. Несмотря на жалкое положение, Амальрик презрительно скривил губы. Люди! Как много значит для них определенное сочетание звуков! Как будто недостаточно взгляда, интонации, жеста! Если бы она поглядела на своего принца, вооружившись разумом, она бы прочла те два слова, не вынуждая его к этой капитуляции. Пока же он дорожит своею свободой, и пока ее манит сладкий пряничек власти, и пока она готова выполнять сопряженный с нею долг, выигрывать здесь будет Амальрик.
– Дрянь! – бессильно выкрикнул Рэй, разворачивая коня.
Солли отшатнулась, будто ее ударили по лицу.
– Будь ты проклята! Хочешь настоящей войны? Ты ее получишь! Сама в этом виновата.
Конь и всадник скрылись в лесу. Солли шмыгнула носом и помогла своему Регенту подняться.
– Тебе и в самом деле лучше убраться в свой Хайпур, – сказала она, не глядя ему в глаза. – Мне тошно видеть твою физиономию.

Глава 14. ДАР СЕГОДНЯШНЕЙ НОЧИ

Видимо, братья решили заночевать в городе. Такая возможность существовала, и Анни принимала ее во внимание, хотя и желала, чтобы они вернулись побыстрее. Нет, она не боялась, несмотря на то, что они оставляли ее одну дома нечасто. Тримальхиарская ярмарка случалась дважды в год, пропустить ее не хотел ни один из них, вот все и укатили, повезли на продажу мед и овощи, оставив ее приглядывать за домом и скотиной.
Бояться в этих светлых лесах было, в сущности, нечего, сколько она себя помнила, никогда здесь не водилось никакой злобной нечисти, и о том, что в мире бывают злодейства, Анни знала лишь понаслышке. Их тихого, затерянного в лесу хутора касались лишь насущные заботы. Все братья были старше ее, матери давно уже с ними не было, и для мужчин своей семьи она все еще оставалась любимой малышкой. Они никогда не вели разговоров о ее замужестве, им, как подозревала сама Анни, дикой казалась сама мысль остаться без нее… без плодов труда ее быстрых на работу рук. И хотя временами, в минуты отдыха, усевшись у огня с какой‑нибудь штопкой или вязанием, она погружалась в сладкие мечты о собственной сказке, все же на самом деле она знала слишком мало людей, чтобы желаемое стало явью.
В этот вечер все обычные дела переделались как‑то особенно быстро, в теплой печи томился ужин на семерых мужчин, на тот случай, если бы они все же решили вернуться сегодня, и только что‑то непредвиденное задержало их в пути. В чепце и длинной рубахе, уже готовая ко сну, она засиделась с вязанием у лампы и слышала, как за окном поднялся ветер, как забарабанили по добротной кровле крупные капли, как градины застучали в окно. Большой рыжий кот поднял сонную морду, послушал погоду и не пошел, как делал это обычно, на ночную охоту. Анни покачала головой в ответ на свои же думы. Непогодь разразилась страшная. Нет, скорее всего, они остались в городе вкусить ярмарочных торжеств и всяких развлечений, доступных мужчинам с деньгами, о коих она сама имела весьма смутное представление.
Поднявшись со своего уютного кресла, где могла бы провести, ничего не меняя, всю оставшуюся жизнь, она мимоходом погладила кота и, взяв лампу, направилась к спальне. Ждать дальше, по‑видимому, не имело смысла.
Ее остановил грохот, услышав который она сперва с перепугу подумала, что сорвало жестяной лист кровли с амбара, а потом сообразила, что это чей‑то нетерпеливый кулак молотит в ворота. О! Они все же приехали! Они все же поспешили домой, к ней, несмотря на то, что им пришлось провести в дороге изрядную часть ночи и вдоволь натерпеться от непогоды. Она набросила на голову плащ, сунула босые ноги в чуни, распахнула дверь, так что и от ворот видны были свет и уют домашнего очага, и, пригибаясь под жестоким ливнем, кинулась через двор, оступаясь в пузырящиеся лужи.
С трудом одолев тяжелый воротный брус, она, налегая всем телом, оттянула назад одну из створок… и в замешательстве замерла на месте, забыв про дождь.
За воротами не было вереницы пустых возов, воловьи пары не мычали нетерпеливо, слыша манящий запах родного стойла, и братья на семь голосов не торопили ее.
Там был чужой человек, застигнутый ночью и непогодой. Всадник. Бока коня глянцево блестели от сбегающих по ним струй дождя, мокрые волосы человека облепляли его лоб и худые щеки, и, кажется, он давно уж не морщился от текущей за ворот воды. У Анни, не знающей зла, тем не менее при виде незнакомца в памяти шевельнулись страшные сказки, и если не ужас, то нерешительность оцепенили ее. Ну надо же, именно тогда, когда мужчин нет дома! Он мог оказаться кем угодно, этот одинокий путник.
– Твоему мужчине стоило бы самому открывать ворота в такую ночь, хозяйка, – бросил путник, смерив ее беглым взглядом. Куда больше его голодного внимания привлек очаг за ее спиной. – Мало ли кто шляется такими ночами…
– Никого нет, – прошептала она, безотчетно загораживая собой ворота, двор, дом.
Он посмотрел на нее чуть дольше, и голос его, когда он заговорил вновь, был мягче.
– Послушай, хозяйка, – сказал он, – я не хочу тебя пугать. Дождь застал меня в дороге, и когда я увидел здесь дом, я почти не поверил себе. Я устал и промок до нитки. Я прошу только приюта на эту ночь. Я не причиню тебе никакого зла, но если ты боишься и не веришь мне – а я не могу тебя за это осудить – то можешь не пускать меня в дом. Мне бы только поставить коня под крышу, а сам я и в сенном сарае переночевать могу.
– Зачем же в сарае? – голос ее был по‑прежнему чуточку сиплым, то ли от дождя, то ли от растерянности, и она посторонилась, давая ему дорогу.
Она ждала, пока он расседлывал коня под навесом и протирал его клоком сухого сена. Ей понравилось, как он заботится о животном, и как отзывается на заботу уставший конь. Ей нравились люди, которые не только требовали от животных службы, но и были готовы дать что‑то взамен.
Потом он пошел следом за ней к дому, по дорожке, скрытой лужами дождевой воды. Оказавшись в горнице, он стянул с себя мокрый плащ и кожаную куртку, набрякшую влагой. Анни торопливо пристроила все это у жаркого бока печи, а путник рухнул на табурет у камина, ссутулив плечи и уронив голову на грудь. Поза глубокой релаксации. Он и в самом деле чудовищно устал.
Он протянул руки к самому огню, так, что алые языки его почти лизали тонкие смуглые пальцы. Он блаженно щурился от тепла, поражая ее, тихую, незаметную свидетельницу, невиданным, нездешним хищным разрезом зеленых глаз и счастливым выражением измученного лица. Сам полупритухший уже огонь рванулся из подернутых пеплом углей к протянутым к нему рукам, словно меж ними двумя существовало тайное родство. Ее охватила странная жуть – без страха, как будто свершилось нечто давно ожидаемое.
Он был не такой, как все. Она таких раньше не видывала. Он говорил с ней мягко, но чувствовалось, что привык приказывать, и за его широкими плечами тянулся невидимый шлейф зловещих приключений. Настоящий рыцарь. Настоящий герой.
И еще он был красив. Так красив, что как только свет отнял у тьмы его лицо, у Анни перехватило дух. Она попыталась разобраться, из каких основных частей соткана эта красота: из грации ли скупых движений, из королевской ли осанки, из строгой ли определенности худого лица, отражавшего тени сильных страстей, или же главным здесь был связавший все это воедино пламенный дух… Неважно, что именно. И все‑таки на этом челе была какая‑то хмарь… какая‑то тень, заставившая ее заподозрить на нем проклятие. Лет тридцать, на первый взгляд. Хотя, если приглядеться, можно дать меньше: усталость и думы не молодят.
Машинально накрывая на стол, она продолжала думать о нем, и о том, как бы поудобнее порасспросить о его сказке. Помимо восхищения он пробудил в ней и жгучее любопытство.
– Право же, – сказал он за ее спиной, – в этом нет необходимости. Ты и так дала мне кров на ночь. Своих ждала?
– Ты – гость, – возразила Анни. – Я должна тебя накормить. Что же касается моих… – Она отбросила волосы за спину и улыбнулась. – Я о них позаботилась, а они обо мне – нет. Так что если кто останется голоден – не моя вина. И не твоя.
Он засмеялся и, позволив себя уговорить, сел к столу. Анни села напротив и, подперев щеку рукой, смотрела на него, пока он ел. Какие манеры! Перед нею был не просто рыцарь, уставший с дороги, замерзший, отчаявшийся в достижении какой‑то цели и голодный, как дикий зверь. Это был настоящий принц, как будто та ее единственная сказка, устав ждать, пока сама Анни стронется с места, сама пришла на ее порог, и теперь девушка думала, что оно и не могло произойти иначе.
– У вас большое хозяйство, – заметил гость, покончив с едой.
– Чем вы тут живете?
– Мы – бортники, – ответила Анни. – Наш мед на тримальхиарской ярмарке ценится не ниже эльфийского, а Добрый Народ, ты сам знаешь, понимает толк в медах. Ну, у нас есть еще кое‑какая скотина, я сыры ставлю. Еще огород, но это больше для себя. Мы не пашем под пшеницу: она требует больших порубок, а Лесной Царь нам этого не позволит.
– Мы – это кто? Сколько в семье мужиков?
– Семеро, – гордо сказала девушка. Гость кивнул, будто бы припоминая такую сказку про сестру и семерых братьев.
В свою очередь Анни выжидательно посмотрела на него.
– А ты? – спросила она. – Нет, ты не подумай, я твоих тайн не выведываю. Просто, у нас бывает так мало новых людей…
Он кивнул, глядя на нее, уютную, мягкую, обведенную по контуру золотым светом своего очага, с таким чистым и доверчивым взглядом.
– Я ищу город, – сказал он. – Тайный город, где скрыт смысл моей жизни. Слыхал, что даже эльфы в массе своей ничего о нем не знают. Он где‑то здесь, поблизости, я чувствую. Научился чувствовать за многие месяцы, пока ношусь по свету, как безумец. Но он скрыт под такой толщей колдовских наваждений, сбивающих со следа и отводящих взгляд… Иной раз кажется, что вот теперь‑то ниточка распуталась, а через минуту упираешься лбом в самый жалкий трухлявый пень.
Она задумалась, ее глаза затуманили думы о дальних путях и чужих, стороною проходящих сказках. Она мечтала лишь о принце, что однажды войдет в ее дом, а люди, оказывается, ищут смысл жизни.
– И в чем же смысл твоей жизни, рыцарь?
– Я должен выследить и убить одну тварь, – честно сказал тот.
Брови Анни недоуменно поднялись.
– Выследить, убить… А потом?
Он пожал плечами.
– Я не знаю. Правда, не знаю. Несколько раз я почти держал его в руках, но или случай, или предательство всегда вставали на дороге. И приключение мое оказалось длиннее и куда тяжелее, чем представлялось вначале. Ах, хозяйка, сколько болот я исползал на брюхе, сколько раз дрался не на жизнь, а на смерть, вымокал и мерз. И вот теперь, – он обвел глазами горницу, и ее взгляд послушно описал тот же круг, – здесь, в тепле. Больше всего на свете я люблю тепло.
Она при той круговой оглядке увидела жаркую печь, где стояла еда, сонного кота, заботливо вышитые рушники и занавески, прялку в углу и ткацкий стан с неоконченной работой. А его занесло сюда из сказки, где мечи, сокровища и драконы. Где главною доблестью почитается отвага, а не терпение. И еще она поймала себя на том, что напряженно вслушивается, не возвращаются ли по темени и непогоде ее родные. Вслушивается и боится услышать стук в ворота и знакомые, торопящие ее голоса. Потому что эта встреча была, как пламя свечи, что прикрывают ладонью в ветренный день. И если она не убережет это пламя, это мгновение, если оно потухнет сейчас, то это будет, как если бы она сама открыла двери и позволила своей сказке уйти в бушующую ночь.
Ее рука, лежащая на столе, дрогнула и двинулась к его руке. Оба заметили этот жест, и Анни робко отдернула руку… но овладела собой, и хотя опустила глаза под заинтересованным взглядом на данный момент одинокого мужчины, но обе руки – его и ее – остались лежать рядом на вышитой крестом льняной скатерти. Пока он не пошевелился и не накрыл своею ладонью ее маленькую руку, так что она почувствовала мозоли от меча и поводьев. Горница вокруг завертелась, как колесо прялки, и дыхание Анни пресеклось.
– Я ведь не останусь, – услышала она.
И согласно кивнула.
Конечно. Он из другой сказки, из той, где пламя и ветра. Он воин, а не охотник, бортник или землепашец. И с собою он ее не возьмет, потому что пути, которыми он ходит – не для женщин. А женщина должна быть подарком, а не обузой. Может быть, в его сказке даже есть героиня. Неважно. Просто ей повезло, что братьев сегодня не оказалось дома. И теплилась надежда, что когда‑нибудь он еще проедет этими местами.

* * *

Рэй был истово, молитвенно благодарен ей за то, что она оказалась здесь, и за то, что она была именно такой. Ни с кем он ее не сравнивал, никого она ему не заменяла и ни о ком, кроме нее, он не думал. Сегодня, будучи из‑за холода, голода, сырости и отчаяния почти на грани срыва, он так нуждался в том, чтобы кто‑то обнял его. Он понял ее взгляд задолго до того, как она сама решилась сделать то первое движение навстречу. Женщины любили его, он был избалован вниманием, и, возможно, случись все по‑другому, она напоролась бы в ответ на раздражение и злую насмешку. Но теперь, лежа рядом с ней, такой теплой и мягкой, счастливой от того, что ему хорошо с ней, в тесноте и уюте ее крохотной комнатки, он думал о том, что просто чудесно – знать, что в этом мире что‑то есть и для тебя. Если бы он выбирал для себя сам, он, наверное, выбрал бы кого‑нибудь вроде нее. Она была красивая, но почему‑то это оказалось несущественно. Робкий слабый свет обвел ее золотым контуром, и была она трепещущей, ласковой и покорной, и дала ему ощущение полного, безграничного если не счастья, то покоя. Он уже и не представлял в точности, где кончается эта юная женщина, и начинается просто притягательная сила этого дома, этой большой печи и вкусной еды. Никогда и ни с кем прежде он не был так близок к словам любви. «Я хочу, – прошептала она во тьме, – чтобы завтра ты проснулся поздно.» Он засмеялся в ответ и удивился сам, таким счастливым показался ему этот смех. «А как же семь братьев, коих принесет наступающий день? Ведь их естественной реакцией будет прикончить субъекта, обнаруженного в постели сестры?» «Я не позволю!» – шутливо возмутилась она, а он не стал говорить, что при всем их желании даже семеро увальней не управятся с ним одним, а вот сам он, прорываясь на волю, способен наделать бед. Не сказал, потому что случалось уже с ним нечто подобное, и ей совершенно незачем было об этом знать. И, обнимая ее, он позволил себе забыться крепко, без сновидений, не обычным своим волчьим сном вполглаза, а нормальным спокойным сном усталого человека. Все, бывшее до этого мгновения, и все, что будет с ним после, вновь приобретет значимость лишь утром, а сейчас он в полной мере пользовался даром сегодняшней ночи.

* * *

Утром она встала до света, скотина и хозяйство требовали ее заботы, а Рэя разбудил поток косых солнечных лучей, хлынувший в узкое окошко горницы, прорубленное в неохватных бревнах, из которых был сложен этот дом. Дождь остался во вчера, и о нем напоминало лишь сверкание яркой свежей листвы. Он неторопливо, смакуя каждое мгновение, поднялся, натянул брюки и сапоги, вышел во двор и умылся до пояса холодной водой из бочки, стоявшей под дождевым стоком. Смыл отчаяние и усталость. Взглянул из‑под руки на солнце. Вероятно, скоро вернутся хозяева, и ему нужно убираться подобру‑поздорову, если он не хочет осложнений. Но уходить не простившись, не поблагодарив, не взглянув на нее при свете дня, не хотелось.
Впрочем, она уже шла навстречу, опустив глаза, но улыбаясь лукаво и неся в фартуке к завтраку дары своего огорода. Прямые волосы цвета не то солнца, не то спелой ржи лежали на ее плечах и спине, как плащ, сотканный из золота, и Рэй чуть было не дал себе обещание непременно проехать этими местами еще раз, но одумался. В такой сказке, как его собственная, было бы крайне неразумно что‑то загадывать наперед.
Он встретил ее на тропе, они поцеловались, обнялись и так пошли в дом.
А когда вошли, Анни, опешив, застыла с полуоткрытым ртом, а Рэй вполголоса беспомощно выругался. Он‑то прекрасно понимал, кого принесла нелегкая, раз горница преобразилась, залитая слепящим рыже‑зеленым сиянием.
Солли материализовалась из света сидящей боком на краешке стола. Носочком одной ножки, обутой в туфельку на невообразимой длины каблуке, она упиралась в пол, другая дотуда не доставала и интенсивно болталась в воздухе. На этот раз взбалмошная Королева была одета в причудливое платье, состоявшее, казалось, из одних только фейерических оборок желтого, оранжевого и красного цветов. Длинные широкие рукава в форме баллонов, тесно облегающий лиф и бесчисленное количество юбок сплошь покрывали оборки, придавая Королеве Соль вид смешной экзотической птицы. Вид у нее был взбешенный и почему‑то немного вульгарный: Рэй не сразу заметил, что Солли накрашена.
– Наконец‑то! – воскликнула она. – Все в сборе, и можно приступать к выяснению отношений. Ты знаешь, малютка, кто перед тобой?
Если «малютка» Анни, бывшая, кстати, и постарше, и покрупнее Королевы, и не знала, то догадаться не составило труда. Ошеломленная, она прошептала ее титул.
– Хвала духам! А то я опасалась, что мой приятель теперь предпочитает бессловесных! Тебя что, с детства не научили чужого не трогать?
Ее кулачки были крепко сжаты, и пахло нешуточным скандалом, но Рэй по одной причине не мог вмешаться: ему внезапно стало смешно, и он прилагал все усилия, чтобы удержаться от хохота, что несказанно оскорбило бы обеих его дам. Похоже, он мог сердиться на нее только заочно. Ему о многом пришлось напомнить себе, прежде чем он сумел достойно вступить в разговор и подоспеть на помощь практически сметенной шквалом яростных нападок Анни.
– Ты еще смеешь показываться мне на глаза?
Солли вздернула подбородок. Кроха, она заполняла своим Королевским Величеством всю горницу и ухитрялась смотреть на него сверху вниз. Этого ее феномена он никогда не мог понять.
– Не ослышалась? Я – смею? Ты, видно, забыл, кто я! Или меня тебе настолько мало, что ты валяешься с первой встречной девкой?
Анни молча переводила взгляд с одного из своих гостей на другого. Ее угораздило встать на пути Королевы эльфов. Вчерашнюю, ее бы это повергло в трепет, но сегодня все было по‑иному. Их сказки она не знала, но почувствовала, что они в жестокой ссоре, и что мужчина, из‑за которого идет свара, симпатизирует скорее ей, нежели рыжей Королеве. Но самое главное: воспоминание о том, что сегодняшней ночью он был с ней счастлив, давало ей все права играть и драться за него на равных… а может быть, и с некоторым перевесом.
– Не вмешивайся, пожалуйста, – попросила она не на шутку удивившегося Рэя, и обернулась к противнице, весь свой пыл обрушившей на изменника и совершенно не принимавшей ее в расчет, словно достаточно было одного королевского явления, чтобы Анни, устыдившись собственного ничтожества, смиренно отошла в сторонку. – Боюсь, Королева, тебе придется уйти ни с чем.
– Неужели? – Солли великолепно прищурилась. – И какою же силой обладаешь ты, милашка? Может быть, ты великая и могущественная – спаси нас духи от такого добра – волшебница, госпожа Инкогнито? О Рэй! Разве мало на свете принцесс? Твой выбор меня оскорбляет! Ну же, леди Неполноценность?
– Власть у меня небольшая, – ровным голосом, не обращая внимания на провокации, отвечала Анни. – Но я слыхала, что и тебе можно противостоять, жестокая Королева.
– И что же имеется в твоем арсенале?
– Всего лишь настоящая любовь, Королева.
Королева расхохоталась, словно рассыпала по комнате хрустальные шарики.
– И ты полагаешь, что все это у тебя есть?
Безыскусная хуторянка не отвела взгляда, потому что уловила в смехе Королевы натяжку.
– За себя я могу отвечать.
Если даже Рэй не чувствовал того же, что она, то его обращенный к ней взгляд был как от души протянутая в благодарность рука, и Анни уверилась, что против Королевы можно стоять. А та, утратив издевательский вид, вдруг поглядела на нее серьезным взглядом маленькой девочки.
– А ведь я шутя могу сжить тебя со свету, – задумчиво протянула она. – А ты не боишься. Знаю. Сама дралась бы за него так же. Знаешь, хуторянка, не буду я с тобой ссориться. Не потому, что ты меня напугала. Просто, стоит же чего‑то доброго женская солидарность. Но знаешь, мне все же хотелось бы убедиться в том, что ты знаешь, кого выбрала в свои герои. Знаешь ли, с кем спала сегодняшней ночью? Ведь мой друг… – она коснулась плеча Рэя и не удержала усмешки, выдавшей как ее намерения, так и последующие жестокие слова.
– Молчи! – невольно вскрикнул он.
– Сам Рэй, принц Черного трона, – торжествующе закончила она, добившись эффектной немой сцены. Исступленно молящий об отрицании взгляд испуганных глаз Анни метнулся к Рэю, но тот упорно рассматривал свои сапоги. Впервые в жизни ему хотелось, чтобы это было не так. Королева наслаждалась выигрышем. Медленно‑медленно поднесла Анни руку ко рту и впилась зубами в запястье, тщась физической болью заглушить боль душевную. А потом, не в силах видеть больше их обоих, кинулась из горницы вон, по дорожке к воротам, за ворота и в лес, спеша убежать от того, что жестоко рвало ей сердце.
Солли подошла к распахнутой двери и, скрестив на груди руки, проводила беглянку равнодушным взглядом.
– Многие вещи сильнее любви, – сказала она ей вслед. – И предрассудок – одна из них.
– Не знал, что в тебе столько жестокости.
– Теперь будешь знать. Ты и впрямь спятил, если решил, что я тебя выпущу. – Она скривилась. – По крайней мере мог бы подыскать что‑нибудь поинтереснее. Никогда не связалась бы с тобой, если бы знала, что в твоем вкусе телки. Ты что, дружок, мимо одинокой женщины проехать не можешь? Или это был миг слабости?
– Солли, не ты ли говорила, что у нас нет друг перед другом обязательств?
– Но это касалось МЕНЯ! – вскричала вне себя Королева. – Это у МЕНЯ ни по имиджу, ни по званию не может быть ни перед кем обязательств! А между тем я, как последняя дура, верна тебе битых три года! Завтра же предложу себя первому попавшемуся герою, а ты, дружок, поучись держать в узде своего коня!
На этих словах лопнуло все невеликое, доступное пониманию Рэя терпение. Она довела его до той точки, когда он готов был любой ценой попытаться пресечь этот поток оскорблений. Сшибая на своем пути табуретки, тигр бросился на Солли, схватил ее за ворот, единственным небрежным движением до пояса разодрал все эти оборки, грубо и больно швырнул ее, не успевшую ни воспротивиться, ни закричать и никак иначе принять меры к своей защите, на лавку, взбил ей юбки, скомкал ее, подмяв под себя… И в тот же миг в его обнаженное плечо с завидным хладнокровием впились зубы и ногти. Боль привела его в чувство, и он выпустил ее. Перепуганная и полурастерзанная, с размазанной косметикой, нервно запахивая на груди обрывки разноцветной ткани, Солли метнулась в дальний угол и сжалась там, как зайчонок, пытаясь унять зубовную дробь и следя за обидчиком затравленным взглядом. Рэй отодвинулся от нее настолько, насколько позволяло помещение, и отвернулся. Сказать по правде, ему было стыдно. Плечо кровоточило. И, черт возьми, он опять оказался виноват.
– Я могла бы, между прочим, и в лицо тебе вцепиться, – сказала она из своего убежища, осмелившись подать голос, когда убедилась, что второй попытки нападения не будет.
– Ты могла бы кусаться, сколько угодно, если бы я не захотел сам, я бы тебя не выпустил.
Вдруг, бросив взгляд в окно, Рэй начал лихорадочно собираться. Солли, осмелев, выбралась из своего угла.
– Лучше поторопиться убраться отсюда, – объяснил Рэй, – до приезда хозяев. Мы с тобой и так тут натворили дел. Добром нас здесь не вспомнят.
– Тебе привыкать, что ли? Я возьму твой плащ, не могу же я так ехать.
Они поспешно покинули кров, бывший столь гостеприимным. Рэй отвязал Расти и взлетел в седло.
– Где твоя кобылица?
Солли состроила гримасу.
– У моей кобылицы – жеребенок! Привязывать надо было к разным деревьям!
Рэй прыснул и хлопнул Расти по ушам. Затем, привычно нагнувшись с седла, он посадил Королеву перед собой, и оба они покинули многострадальный хутор. Пар был выпущен, и они снова заключили хрупкий мир.
– Ты следишь за мною, что ли, рыжая Королева?
– Да, – просто призналась Солли, испытанным способом – послюнявив палец – приводя в порядок макияж. – Мне доносят о твоих похождениях. А кроме того, я тебя чувствую.
– Ну тогда непонятно, – рассудил Рэй, – с чего ты так взбеленилась. Я и раньше иногда кое с кем встречался.
– Не одно и то же, – хмуро пояснила она. – Я же говорю, я тебя чувствую. Те твои интрижки даже изменами назвать нельзя. Потянуло тебя, Рэй, к этой хуторяночке, не отпирайся. У тебя с нею было так, как и со мною‑то никогда не было. Ты же со мною был потому, что я забавная, верно? А с нею потому, что впервые нуждался в том тепле, что может дать женщина.
– Ах, как заговорила моя малявка!
– Вот‑вот. Малявка. Ты смотришь на меня, восемнадцатилетнюю, а видишь девочку трех лет, которую не принимаешь всерьез.
– А ты хочешь, чтобы тебя принимали всерьез?
Ее головка склонилась к нему на плечо, то самое, укушенное.
– Какого черта, Рэй, ты начал изменять мне раньше, чем я – тебе?
Рэй встряхнул ее.
– Солли, по‑моему, ты опять болтаешь для отвода глаз. Лучше признайся, что попросту влюблена в меня до сумасшествия.
Она длительно усмехнулась и, не ответив, увела взгляд вглубь леса.
– Эта девица, – сказала она потом, – вполне могла бы забеременеть. И меня это бесит. Ей твой ребенок не доставил бы никакой радости. Ты знаешь, что Королева эльфов не может иметь детей? А мне хочется. Ну надо же, моя лошадь может, а я – нет!
Рэй сокрушенно помотал головой. Кому лучше него было знать о ее завиральных идеях. И о том, насколько бесполезно с ними бороться. Лучше бы он давеча согласился, чтобы она выкрасила волосы в зеленый цвет. Сама – дитя, а твердит о детях.
– И вот поглядела я, Рэй, и поняла, что человек ты, в сущности, домашний, и рано или поздно кто‑нибудь теплый и мягкий запросто тебя сведет. Детей тебе нарожает, а я останусь со своею властью.
И все же лучший способ сразиться с самой завиральной идеей – это поддаться ей. Или хотя бы сделать вид.
– Послушай! – «осенило» Рэя. – Но ты же – фальшивая Королева! Так какого черта ты хнычешь? Давай попробуем.
Она покосилась на него недоверчивым глазом.
– А чем мы три года занимались?
– Но ты же раньше даже не думала об этом, увлеченная своею властью. Сама говорила, будто твою магию невозможно объяснить. Может быть, одно твое осознание Твоего Величества действовало до сих пор как заправское средство контрацепции? Ты же сама твердишь, будто бы твоему «хочу» нет преград.
Королева прикусила пальчик.
– Это все треп, – задумчиво сказала она. – Но не бессмысленный. Забавная у нас с тобой получается перспектива: ты ищещь Хайпур, а я пытаюсь забеременеть. Шансов в этих делах что у тебя, что у меня – ноль целых, ноль десятых. Однако нужно же людям чем‑то заниматься.
– Знаешь, – проникновенно признался Рэй, – я очень надеюсь, что когда найду священный город, пройду его насквозь, отыщу твоего Регента и возьму его за глотку, ты будешь на большом сроке и не полезешь его вызволять.
– Я не могла его бросить, – запротестовала Соль. – Я – его Королева.
– Фальшивая Королева, – проворковал Рэй за ее ушком. – Теперь повторяй, пока не войдет в саму кровь: «Фальшивая Королева». Ведь ты же хочешь иметь все, не платя ни за что?
– Хочу и буду, – машинально ответила она, тая от прикосновения его губ к своей шее и слегка шлепая его по руке, нашарившей в разрыве платья упругую теплую мышцу. – Ты мне платье порвал!
– Оно дурацкое!
– Ситуация тоже была дурацкая. Ох, Рэй… я тебя таким не знала.
– Сам себя таким не знал, – хмуро ответил он и отстранился, но его рука была поймана и насильно, впрочем, без особого сопротивления с его стороны, водворена туда, где, по мнению Солли, ей следовало пребывать.
– Ну, – сказала она, – ты говорил, я разная? Тысяча женщин за моим лицом? Тебе нравятся хорошие, мягкие, добрые, теплые… положительные? Хочешь, буду такой?
– Ты? – громко удивился он, спрыгивая наземь и принимая ее с седла. – Нет, Солли, ты такой не будешь. Хвала духам! Жадная, коварная, себялюбивая, бессердечная! Какая женщина! Обожаю твои острые коленки!
И когда их лица были уже совсем близко, Солли показала ему язык и залихватски подмигнула:
– А ведь ты бы с нею соскучился!

Глава 15. ДРЯННАЯ ДЕВЧОНКА

На стук в дверь находившееся внутри существо затаило дыхание, а потом Джейн услышала робкое: «Кто там?» Она назвалась, и дверь открылась, впустив ее в слабо освещенную келью. Эльфы с их чувствительным зрением вообще предпочитают полумрак, ярко освещая залы своих дворцов лишь в дни праздников.
– Враги не стали бы стучать в эту дверь, – сказала она Амальрику, стоявшему у стола с бумагами и облаченному в белое одеяние послушника Хайпура. Стол был завален документами, испещренными причудливыми завитками эльфийских рун, и картами разных масштабов. – Даже здесь государственные хлопоты не оставляют тебя?
На лице маленького эльфа, казалось, намертво застыла маска пережитого ужаса и скорби. Он не рассказывал ей, что произошло с ним на протяжении той долгой ночи, когда Рэй гонял его, как сытый кот – обезумевшую мышь, а она не была настолько жестока, чтобы заставить его пережить все это еще раз. Когда воспоминания касались его, в его темных глазах возникало и ширилось безумие, и Джейн считала, что мести Рэя, пожалуй, уже больше, чем достаточно. Это уже не было прежнее циничное и безжалостное существо. Амальрик познал ужас расплаты, ощутив на себе груз смертельной ненависти сильной души. В сущности, он был полностью сломлен, и она только диву давалась, какие чудовищные усилия он прилагает, чтобы в глазах своего народа и тех, кому не пристало видеть его слабость, оставаться гарантом стабильности и самого существования эльфов как свободного народа. Она знала, что он часами и сутками может неподвижно сидеть в темной комнате, посредством медитации погружаясь в бездны своего «я», исследуя и взвешивая свои вины и оправдания. Видела, как болезненно вздрагивает он от внезапного обращения, от громких голосов. И он еще находил в себе силы работать с гонцами, ежедневно доставлявшими ему уйму почты, требовавшей его личного внимания, самостоятельно выстраивать стратегию военных действий и размышлять над тактикой Черного трона. Теперь, после всего, что произошло, Джейн невольно чувствовала к этому существу глубокое заслуженное почтение, вызванное незаурядной, исключительной силой его духа. Даже когда эта сила показывала донышко, Амальрик исполнял свои обязанности вопреки любым «могу» и «не могу». И теперь она полностью и безоговорочно встала на его сторону. Если за ним было преступление, страдания, которые он перенес, вполне и с лихвой его искупили. Теперь, что бы он ни сказал и ни сделал, она будет стоять рядом с ним, и ее рука всегда от души будет протянута ему в помощь. Он завоевал ее доверие и дружбу, а поскольку эти дары политику приносятся достаточно редко, то он ценил их, и только для Джейн приоткрывал краешек души. Да, она понимала и без упрека Александра Клайгеля, что на проблему вражды тронов смотрит достаточно однобоко, что является, в сущности, на этой шахматной доске слоном белой диагонали. Диапазон взглядов Клайгеля, несомненно, был шире. Что ж, она его понимала… но Свет безоговорочно предпочитала Тьме.
– Война, – глухо сказал Амальрик. – Я потерял еще два замка. Они были осаждены гоблинским войском, взяты штурмом, разграблены и сожжены, а население безжалостно истреблено.
– Рэй неукротим.
По лицу эльфа пробежала судорога.
– Сам он там не был замечен. Он не разменивается на мелочи. У него есть подручные, с коих он спрашивает за исполнение. А сам он, насколько мне известно, рыщет по лесам и болотам в поисках Хайпура.
– Не он первый, – пожала плечами принцесса. – Не он, надо думать, и последний. Поиски Хайпура – исконная головная боль Черных.
– И все же я рекомендовал бы тебе усилить бдительность. Округа наводнена его шпионами, и сам он, я уверен, не новичок в обращении с палантиром. Представь, что тут будет, если он возникнет здесь со всей своей армией.
– Охранные заклинания города в порядке, – машинально ответила Джейн, – я проверяла их недавно. Но, как мне кажется, после того, как ты его тогда оглоушил, Рэй больше надеется на свое воинское искусство, чем на магию. Он более человек, нежели волшебник.
– Мир продержался столь недолго, – вздохнул Амальрик. – Опять огонь, кровь и смерть. Королева спасла мою жизнь, но за нее одну мы заплатили уже тысячами. Прервались жизни, коим иначе длиться бы бесконечно. Когда я вижу глаза своих подданных, я спрашиваю себя, имею ли я на это право? И, может быть, я должен покинуть убежище и сдаться? И тогда это чудовище удовлетворится?
– В любом случае останется ненасытная злобность гоблинского воинства и прочей покорной ему нечисти, – возразила принцесса. – Он должен будет давать им волю, если хочет оставаться их принцем. И для твоих подданных дело ведь не столько в твоей жизни, сколько в стойкости и вольном духе народа, в его престиже, который ты собою олицетворяешь. Они простят тебе любые жертвы, несомые ради тебя, но если ты капитулируешь, они решат, что все было зря. И потом… Рэй не позволит тебе принять возвышающий мученический венец. Прежде, чем казнить, он тебя сломает, превратит в ничтожество и выставит таким напоказ. Ты ведь уже знаешь.
Эльф кивнул. Он соглашался с нею, хотя обсуждать было выше его надорванных сил.
– Я бы просил тебя собрать Совет, – сказал он. – В возможно более полном составе, включая представителей Тримальхиара. Я хочу поставить на голосование один важный вопрос касательно Черного трона.
– У меня к тебе встречная просьба, Регент, – отозвалась Джейн, и он вздрогнул, когда она так его титуловала. – Я хочу повидать твою Королеву. Попроси, чтобы она приняла меня. Связь эта длится столь долго, что ее уже смело можно назвать браком. Насколько я в курсе, Солли – единственная известная слабость Рэя.

* * *

Артур, опершись о подоконник, наблюдал, как его мать собирает вещи, которые ей хотелось бы взять с собой в дорогу. Она торопилась, и ее движения были порывисты, как у юной девушки, а каскад рыжих кудрей никак не поспевал за метавшейся по комнате хозяйкой, чтобы улечься, как того требовал закон тяготения, на ее спине и плечах.
– Без удовольствия едешь? – спросил сын. – Без радости и интереса?
Она остановилась и посмотрела на него, позволив волосам наконец настигнуть себя.
– Какая уж тут радость! Они там понимают друг друга с полувзгляда, особенно Джейн и Амальрик. А я на этих сборищах чувствую себя, как корова на коньках. И они еще завязывают мне глаза на протяжении всего пути.
Артур рассеянно улыбнулся.
– Потерпи, – сказал он. – Наверное, это в последний раз. На следующий год я сам буду говорить там.
Сэсс подошла, и он позволил ей обнять себя. Суд да дело, а вот и ему уже пятнадцать, и он жаждет вступить в Большую Игру. Она попыталась укротить свои чувства, Арти далеко не всегда бывал снисходителен к проявлениям ее сентиментальности.
– И что у них случилось на этот раз? – пробормотала она. – Какая еще проблема? Полный Совет, ты слыхал?
Артур усмехнулся, глядя в окно на город.
– Да у них одна проблема! Рэй дает им шороху. Знаешь, я более чем уверен, что Амальрик будет просить у Совета голову Рэя.
Сэсс поморщилась, и Артур, увидев это, кивнул.
– Я прошу тебя голосовать против, мама, несмотря на твою неприязнь.
– А если я воздержусь, тебя это не устроит? Мне кажется, нейтралитету Тримальхиара более пристало выразиться именно так.
– Нет, мамочка, только против. Если мы воздержимся, нас попросту не будут принимать во внимание. И я не смогу смотреть Рэю в глаза.
– Эта ваша дружба так много для тебя значит?
– Да. Он уделяет мне время, а я думаю, он мог бы использовать его на что‑то более для себя полезное. Он многому научил меня. Послушай, мама… Тебе никогда не казалось, что Рэй занимает не свое место?
Сэсс коротко рассмеялась.
– Во всяком случае, он прекрасно справляется с налагаемыми им обязательствами.
– Я не о том. Конечно, прекрасно. Он здорово делает все, за что берется. Я о том, что в Рэе, в сущности, нет ничего по‑настоящему подлого, грязного, омерзительного… Настоящего Зла! Что он в какой‑то степени заложник своего трона.
– Эльфов он люто ненавидит сам по себе.
– Они дали ему повод.
– А им дала повод вся предыстория отношений тронов.
– Эту цепочку можно разматывать долго, мама, и, я думаю, Белые не всегда были настолько беленькими. Прости, если моя мысль покажется тебе дикой… Иногда я жалею, что у нас, у Тримальхиара, нет настоящего Врага. Потому что если бы такой нашелся, знаешь, где был бы Рэй? Здесь. С Чайкой в руках у ступеней Белого трона. И лучшей защиты мы бы с тобой не нашли. И он не нашел бы лучшего приложения своим силам. Понимаешь, все дело в отсутствии настоящего Зла.
– Но он творит зло, мой мальчик. За его спиною огонь и сталь.
– Я уверен, это можно как‑то остановить. К нему должен быть простой, человеческий ключик.
Он сам себя оборвал на полуслове и снова глянул в окно.
– Тебе пора, – сказал он. – Эльфы ждут.
Мать поцеловала его, и они оба спустились к выходу, где уже ждал их верховой отряд эльфов, сопровождавший паланкин, куда села Леди Тримальхиара, прежде позволив завязать себе глаза. Эльфы задернули занавески, поклонились наследнику Белого трона, и кавалькада молча и быстро покинула дворцовую площадь, скрывшись в зеленой аллее, ведущей по направлению к холмам. Артур проводил всю группу заинтересованным взглядом. Ему страшно хотелось самому проделать этот путь, самому увидеть волшебный Хайпур. Ему, как наследнику и принцу, не будут завязывать глаз. Он будет знать.

* * *

– Послушай, ты, мелочь мохнатая, – ревел Удылгуб, размахивая волосатыми лапищами, – я должен хотя бы знать, живой он там, или нет.
– Ничего не могу поделать, – невозмутимо отвечал брауни, ведавший домашним обиходом Замка и бывший величиною разве что в голову своего визави. – Принц заперся в тронном зале наедине с палантиром и велел его не беспокоить. Любому, кто этот запрет нарушит, очень не поздоровится.
– Придумай сказку получше! – рявкнул гоблин. – Эту я слышу уже неделю. Что, он и поесть не выходит? И демоны с кухни не имеют к нему доступа?
– Можешь спросить у них самих. Принц постится седьмой день. Пост, говорят, очищает и высвобождает мысль. А тот искусник с кухни, что ведает соусами, уже почти зачах от тоски и безделья: принц‑то единственный, кто способен оценить его талант по достоинству. Не на вашей же братии ему оттачивать свое мастерство.
– Семь дней! – ахнул гоблин. – Да он там, наверное, уже мумифицировался! После семи дней голодухи без всякого палантира что угодно увидишь. Слушай, но он же сам говорил, чтобы письма наперехват несли ему сейчас же. Летун тут сбил голубя, головку ему скусил, бац – а на шее трубочка с бумажкой, а там чтой‑то нацарапано.
– Подождет твоя бумажка, – внушительно ответствовал брауни. – Принц магическими делами занят, и если он себя уморит, то это только его личное…
Невообразимый грохот прервал его слова. Спорящие переглянулись, Удылгуб нагнулся, сгреб лапищей загораживавшего ему проход домового и понесся по лестницам. Те, кто прислушивался к их перебранке, поразмыслив, с несколько большими предосторожностями последовали за ними.
Чугунная створка огромной двери, семь дней пребывавшая намертво закрытой, теперь была чуточку приотворена: видимо, на большее у Рэя не хватило сил. Сам принц сидел на полу у дверей, с их наружной стороны, вытянув поперек коридора одну длинную ногу и согнув в остром колене другую. На исхудавшем лице двумя безумными изумрудами пылали глаза, щеки ввалились, а плечи тряслись от смеха, который он никак не мог унять. Подданные столпились в почтительном отдалении.
– Принц, я уступил насилию… – начал брауни, но Рэй протянул Удылгубу руку, и гоблин помог ему встать. Принца шатнуло, и он упал бы, если бы верный подручный не поймал его в медвежьи объятия. Рэй хлестко шлепнул его по плечу.
– Я нашел! – сказал он, улыбаясь. – Я его нашел. Пойдем на воздух, Удылгубушко, у меня голова кругом идет. Неужели нашел? Почему не спрашиваешь – как?
– Как? – послушно повторил гоблин.
– Слушай, я был такой дурак! Я все работал с экстремумами, строя интерполяцию по вспышкам магической активности, асимптотировал их и всякий раз попадал впросак. Нет, только с голодухи можно было додуматься включить в разбиение минимумы, что и дало нужную степень многочлена. Этот самый Хайпур… это же местечко с наинижайшей энтропией. Такой концентрации бездельников больше нет нигде во всей Волшебной Стране. Ну, я построил интерполирующую поверхность, встал на нулевые координаты, и тут меня так потащило по всем этим извивам и завихрениям. Я думал, у меня череп лопнет. Там все выжжено огнем. Я даже не пытался ничего запомнить, так меня швыряло и било. А потом выбросило туда, и я сразу забыл, как мне до того было паршиво. Если это не Хайпур, то я уж и не знаю, куда попал. Я стоял, передо мною качались ветки, а за ними – фонтаны, статуи и белые пирамиды. И я не мог сдвинуться с места, а потом меня снова подхватило и проволокло в обратном порядке по полной программе, вышибло сюда, и я очнулся, лежа мордой в стол. С этим путем, выжженным в мозгу. Я знаю дорогу, ты понимаешь, чучело гороховое, о чем я тебе толкую?
Удылгуб честно таращился на принца, окончательно сбитый с толку волшебными словами «интерполяция», «асимптота» и «экстремум».
– Не‑а, – признался он. – Чего прикажешь? Мне б чего попроще.
– Вина, – велел Рэй. – Того, которому двести лет. Живо!
Брауни посмотрел на него укоризненно.
– Натощак? – скорбно спросил он. – Принц, вам будет плохо!
– Пусть будет. Мне сейчас так хорошо, что это требуется как‑то уравновесить.
Все еще покачивая головой, брауни скрылся в неприметной дыре, которую использовал как личный лаз для связи с кухней.
– Мне что делать? – снова спросил гоблин.
– Объявляй общий сбор. Будем атаковать.
– Это ж сколько топать, да еще через эльфийские леса, где стрела из‑под каждого куста. Они о нашем приближении за неделю узнают.
Удылгуб мог позволить себе немного поворчать, он уже убедился, что принц его ценит. Рэй продолжал улыбаться.
– Кто сказал – «топать»? Иди к транспортникам, вызывай драконов. Попаслись на волюшке – и будет. Свалимся на них воздушным десантом с самого что ни на есть поднебесья. Ну, принес?
Брауни, кряхтя, волок грязную бутылку больше него самого. С гримасой неодобрения он вцепился когтями задней лапы во вбитую и на совесть засургученную пробку, Рэй взялся левой рукой за горлышко бутылки, правой – за своего управляющего поперек его талии, с усилием дернул, брауни издал резкий крякающий звук, какой иногда можно услышать от мастеров восточных единоборств, и отлетел в сторону верхом на пробке.
– Духи земли и неба, – сказал он. – Принц, я не отвечаю за ваше здоровье.
Рэй опустошал бутылку, приложив горлышко к губам.
– Сегодня не грех и напиться, – отозвался он, вытирая бегущую по подбородку рубиновую струйку. – Ап!
Пустая бутылка взвилась к облакам, и пока она кувыркалась в пасмурном небе, принц рванул с пояса сюрикен, замаскированный под пряжку, и метнул его вослед. Сверкающая шипастая металлическая звездочка встретилась в воздухе с бутылью, и та взорвалась хризантемой темных осколков, напомнив Рэю, что на языке цветов хризантема означает «исполнение желаний». Это было толстое стекло, и публика во дворе поглядела на своего властелина с глубоким почтением. Магия – магией, а вот разбить сюрикеном бутылку, да еще перед тем тобою же и опустошенную, для этого нужно быть поистине незаурядной личностью. Еще долго после того те твари, что отроду ходят босиком, резали себе на дворе лапы.
– Я загадал, – сказал принц. – Если расколю – на этот раз наша возьмет. Начинай собирать драконов сегодня же, Удылгуб. Да не всех сразу, иначе они тут разбойничать начнут. Берите по одному – и в загон.
– Ох! – спохватился Удылгуб. – У меня тут до тебя бумажка. Голубя перехватили. От птички‑то только перышки остались, да вот еще писулька какая‑то. Может, что важное?
Рэй взял в руки бумажку, заляпанную кровью, с приставшими к ней мелкими перышками.
– «Рэй, – прочитал он вслух. – Получилось. Поздравляю. Соль.»
– Спасибо, – растерянно сказал он. – Приятно, что за меня рада. Даже жаль, что хорошего вестника сожрали. Она‑то поспешила поздравить.
Он осекся.
– А как она узнала? – Он подозрительно оглядел своих подданных. – Кто тут за мною шпионит?
Еще спрашивая, он уже понял нелепость своих подозрений. У палантира он был один, и никто, он уверен, не следовал за ним Путем Могущества, принесшим его к цели. А потом он сел на тот пень, за которым несколько лет назад баловался с Удылгубом армрестлингом, и вцепился руками в голову. Брауни смотрел на него с бабьим состраданием. Письмо от Солли не было откликом на его сегодняшнюю победу. Ее не интересовали ни Хайпур, ни война, ни его магические увлечения. Ха, все это ее не касалось, и не стала бы она его поздравлять.
– Черт! – сказал он. – Ну и дела! Две таких новости подряд. Получилось! Эй ты, иди сюда!
Попавшийся в поле его зрения летун мягко спланировал на подставленную руку. Брауни нырнул в свою нору и через секунду вернулся, пряча что‑то за спиной и при этом смущенно ухмыляясь. Рэй развернул летуна к себе хвостом и принялся это что‑то сосредоточенно на него вязать. Тот нетерпеливо вертелся, но когда ему удалось разглядеть, какое именно украшение расцвело на его змееподобной задней части, он забился в руках Рэя и завопил, позабыв всяческую субординацию.
– Нет! Помилуйте, принц! Только не это! Лучше сварите из меня суп! Лучше привяжите горящую паклю и засуньте в курятник! Меня же кикиморы засмеют!
– Никакой пакли! – сердито сказал ему Рэй. – То, что я к тебе привязал, там и останется. Гордись. Лети в эльфийские леса, найди Королеву. Скажи ей… Впрочем, ничего не говори. Духи, что ты ей скажешь, когда я сам не знаю, что тут можно сказать.
Он размахнулся и зашвырнул летуна высоко в небо, и яркая погремушка на его хвосте описала в воздухе изящную параболическую траекторию.

* * *

Эльф из дворцовой стражи распахнул перед Джейн низенькую дверь и, поклонившись, пропустил принцессу мимо себя. Она шагнула за порог, дверь за ее спиною бесшумно затворилось. Это было немного смешно, но она волновалась. Она не видела Солли с тех пор, как той исполнилось три года. Какая она, и что, в сущности, известно Белому трону о юной Королеве? Да, разумеется, взбалмошная, своенравная, капризная девчонка. Эльфы сознательно взлелеяли в ней эти качества, считая их непременным атрибутом своей Владычицы, и гордились, что она именно такая. Ну и еще многолетняя связь с принцем Черного трона. Постоянство, которое не совсем в духе образа.
В маленькой гостиной никого не было, как будто Солли не ждала визита. Королева была совершенно невоспитанна. Миновав изящную, почти кукольную мебель этой комнатки, Джейн в поисках хозяйки шагнула в спальню. Ноги ее утонули в пушистых, мягких, вяжущих шаги коврах, а в нос ударил тяжелый удушливый запах наркотических благовоний. В воздухе висела густая дымная пелена. В дальнем углу, как парусный корабль, прорисовывалась в тумане громоздкая кровать. А сама Королева лежала, раскинувшись, на коврах, как будто ей внезапно стало дурно, и первым побуждением Джейн было позвать кого‑нибудь на помощь. Потом она взяла себя в руки, почти на ощупь добралась до наглухо запертого окна, стараясь по дороге не наступить на разбросанные почти по всей свободной поверхности пола рыжие кудри Королевы, распахнула ставни, впустив холодный свежий воздух. Чад, пронзенный лучами солнца, начинал понемногу рассеиваться. Но оставался сладкий приторный запах: Королева была не единственным цветком, брошенным здесь на пол. Всюду: и на кровати, и на полу, и на туалетном столике рассыпаны были разноцветные розы. Их гирлянды свешивались с полуоткрытых дверок гардероба, с оконных гардин, оплетали резные столбики кровати. На их аромат топор можно было вешать. Как могла, наспех, Джейн сгребла всю эту ботанику в кучу и выбросила в гостиную. Потом села на ковер рядом с Королевой и попыталась приподнять ее голову. Та застонала и неохотно подняла тяжелые веки, возвращаясь, должно быть, из какой‑то сладкой грезы.
Она была похожа на мать, но меньше и хрупче. Беззащитнее. Алый припухший рот на бледном худеньком личике казался совсем детским, и в глубине души у Джейн шевельнулось направленное на Рэя нехорошее чувство. Сегодня Королева Соль была одета в забавное платье с узким белым лифом и короткой, едва достигавшей колен юбкой из многослойных плиссированных оборок, каждая из которых в отдельности просвечивала, как паутинка, а вместе они напоминали что‑то вроде балетной пачки. Длинные, приятно округлые ножки Королевы обтягивали белые чулки, а туфель не было видно нигде. Зрачки расширены, взгляд мутный. Джейн сокрушенно покачала головой: Королева баловалась наркотиками.
Однако через несколько минут она полностью пришла в себя и даже вспомнила о назначенной аудиенции. Не извинилась – это было бы не в ее духе. Более того, Джейн ощутила в ее настрое некоторую колкость.
– О чем ты будешь говорить со мною, я знаю, – напрямик заявила она. – О Рэе, о том, что я его якобы поддерживаю, в то время как мой народ ведет с ним жестокую войну. Так вот свою мораль можешь оставить при себе, а я, с твоего позволения или без оного, оставлю при себе своего мужчину. Я не Белая и, хвала духам, не Могущественная. Поэтому я не собираюсь жертвовать своим удовольствием ради чьих‑то высших интересов. Если кто‑то находит в этом смысл, к нему и обращайтесь.
– Удовольствием или, быть может, любовью? – переспросила Джейн.
Солли нахмурилась.
– Я знаю, – сказала она задумчиво, – что ты, вроде, замужем. А все равно есть в тебе что‑то… Извини, если обижу. В общем, что‑то от старой девы. Могущество, что ли, так в женщинах отзывается? Ты, наверное, не знаешь, что это такое, поэтому ты меня не поймешь.
Маленькая садистка умела причинять боль. Джейн отвернулась к окну. Дожила! Дочь Александра Клайгеля походя заявляет, что якобы она, Джейн, не знает, что такое любовь. В Солли не было возвышенной нежности, сердечной чуткости, душевного благородства, присущей в основном женщинам бескорыстной способности отдавать. Это могло бы возникнуть лишь в том случае, если бы рядом с ней, пока она росла, была бы взрослая женщина. Мать. Сэсс.
– Я очень любила твоего отца, – сказала она, не оборачиваясь.
Глубокое молчание было ей ответом. Потом Королева Соль соизволила переспросить:
– То есть как?
Джейн не ответила. Пусть переварит.
– У вас что‑то было?
Джейн обернулась. Если она поведет себя умно, она заставит дрянную девчонку считаться с собой.
– Что‑то? Было глубокое понимание. Преданная дружба. Практически, я жила его жизнью, занималась его делом. Всегда держала его сторону. Думаю, я любила его больше, чем себя. Да себя я, в сущности, и не люблю.
– А он? Он‑то знал? Ты ему открылась?
Джейн покачала головой.
– У него была Сэсс. И ты. И Тримальхиар. Твоя мать, кажется, догадалась, и оттого мы и по сей день с ней не в большой дружбе.
Солли смотрела на нее с пола очень большими глазами.
– Любила больше, чем себя? И ничего не сказала? С ума сойти. Это мазохизм какой‑то.
– Любовь всегда чуточку мазохизм.
– Но больше, чем себя? Я, например, у себя одна. Я… люблю Рэя, но я хочу его для себя!
– Значит, любишь еще не так, как возможно.
– Иди ты… – возмутилась Королева. – Как умею, так и люблю.
И, немного заискивающе, потому что узнать хотелось, а Джейн могла бы и не ответить, спросила:
– А почему ты за того своего моряка вышла, раз уж так любила папочку?
– Просто знала, каково это, когда любишь того, кто всего лишь хорошо к тебе относится.
– Пожалела, значит?
Джейн снова отвернулась. Даже сейчас говорить об этом было больно.
– Ну ладно, – раздалось за ее спиной. – Я тебя не понимаю и понимать не хочу. Но откровенность за откровенность, принцесса. Я беременна.
Джейн стремительно обернулась.
– Рэй?
Довольная произведенным эффектом, Королева длительно улыбнулась.
– У меня других не было.
Джейн оглядела ее.
– Я специально его надела, – пояснила Солли про платье, – чтобы проверить, застегнется ли оно, или уже пора как‑то маскироваться. Пока ведь не видно?
– Не видно. А Рэй знает?
– Я послала ему голубя. Ответа пока нет. Может, посланец не долетел, время‑то военное. Может и так случиться, что Рэю наплевать.
Это был еще один факт, вмешавшийся в и без того непростую ситуацию. Его никак нельзя не учитывать.
– Солли, – сказала Джейн, – надо что‑то решительно менять. Я даже не соображу сразу. Ты сама‑то думала, как дальше будет развиваться ваш сюжет? Куда вы с Рэем шагнете дальше?
– Шагнем, куда глаза глядят, – пожала плечиками Королева.
– Но тебе пора прекратить эти развлечения с дурманами. Они могут повредить ребенку.
– Но мне нравится, – возмутилась Солли. – Меня это уносит.
Новая мысль осенила ее, и она тут же забыла о старой.
– Ты ведь гадаешь? – голос выдал ее неумелое стремление подлизаться. – Ты не могла бы мне погадать?
Джейн захотелось взять ее за плечи и как следует потрясти. Она теперь не должна быть столь безалаберной. Но вместо того, чтобы дать волю чувствам, она пару раз глубоко вздохнула и ответила:
– Нет проблем. Чаша у меня в багаже, и я довольно тренировалась, чтобы мгновенно соскользнуть в транс.
Они наполнили ее знаменитую Чашу водой, тщательно ее заколдовали и утвердили меж собой на полу. Джейн посмотрела на Солли. Для нее вся эта магия – новая забавная игрушка.
– Не на меня, – вдруг вспыхнула та. – На Рэя.
– На Рэя? Не думаю, что я хорошо его знаю. Усиль мои мысли о нем.
Королева кивнула и, закусив алую губку, сосредоточенно уставилась в воду. Джейн опустила взгляд на воду, пошедшую радужными кругами, и принялась осторожно, по капле, вливать туда свое Могущество.
Она частенько делала это с тех пор, как впервые вызвала в Чаше видение морского дракона, и картинка возникла быстро. А может, это была сила мыслей и желаний Королевы эльфов.
– Что это? – прошептала изумленная Солли. – О Джейн, что это?
Там вставал лес. Мощные стволы корабельных сосен, но что‑то в нем было не так. Что‑то неестественное, непривычное для их взгляда.
– Это… это же снег, да? Я помню, это же снег, Джейн!
– Я никогда не видела снега, Солли. Я в жизни никогда не покидала Волшебной Страны.
– Но это точно снег. Откуда?
– Это что‑то значит, Солли. Возможно, в переносном смысле. Неестественность какой‑то ситуации. Или наоборот, естественность. Не знаю. Смотри!
Меж стволов возникло легкое движение теней. Из них соткался четвероногий силуэт. Волк, бредущий ночным зимним лесом.
– Что это значит? – теребила волшебницу Солли.
Волк подошел ближе и устало сел, глянув прямо в их глаза, и Солли вскрикнула. У Волка были зеленые глаза. Он был худой, седой, и казался больным. Под грязной клочковатой шкурой явственно выпирал тощий крестец.
– О нет! – прошептала Солли, а Волк поднял к небесам узкую морду и взвыл, словно умирая от тоски и безнадежной любви к серебряному диску полной луны. Потом с трудом поднялся и потрусил прочь.
Они увидели достаточно, чтобы расшифровать смысл видения. Джейн махнула рукой, и картинка погасла. По лицу Королевы катились крупные слезы.
– Так значит, все плохо кончится! – гневно закричала она на принцессу, будто та была во всем виновата. – Вы его затравите!
Джейн обхватила ее узенькие плечики. И все‑таки ее было здесь безнадежно мало. Тут необходима Сэсс.
– От всех нас зависит, как на самом деле все кончится, – сказала она. – Это может быть только предупреждение. В самом деле, куда может завести Рэя путь Зла? Куда глядят глаза василиска?

Глава 16. ДРЕБЕЗГИ

Джейн вышла в зал за несколько минут до начала Совета. Все, кого она ожидала, уже были здесь, готовясь к заседанию в отведенных для них кельях, и ей, как хозяйке, полагалось встретить их и разумным образом распределить вокруг большого круглого стола. Так, например, во что бы то ни стало требовалось проследить, чтобы Леди Тримальхиара не оказалась рядом или напротив Амальрика: у Джейн были все основания полагать, что Сэсс тогда более сосредоточится на своей к нему неприязни, чем на обсуждаемом деле, и будет протестовать не по уму, а из принципа. Стоило также разместить поодаль кентавра Хесса и единорога, бывшего Хранителя Источника Жизни, которые, собственно, ничего друг против друга не имели, но терпеть не могли, когда их, как им казалось, группировали «по лошадиному признаку». Она вздохнула. Вот они, издержки демократии. Как много глупых мелочей мешают им по‑настоящему работать вместе.
Она заняла свое место, далее всех от входа, лицом к нему. В центре стола заседаний стоял палантир. Солнечный свет лился в распахнутые двери, и его блики танцевали на гладкой поверхности гигантского Шара Зимы ласковыми веселыми зайчиками, а изнутри он был покрыт изысканными причудливыми узорами изморози.
Следом явился Амальрик. Он избавился от хайпурских белых одежд и вновь был в тунике национального зеленого цвета, вышитой тонкой серебряной нитью, В своих длинноносых мягких башмаках эльф двигался бесшумней мыши.
– У нас не было возможности встретиться, принцесса, – сказал он. – Как ты нашла мою Королеву? Надеюсь, она не очень тебе нагрубила?
– Твоя Королева беременна, – устало ответила ему Джейн. – Так что от этого и танцуй.
Скулы эльфа свело судорогой.
– Этого не может быть, – произнес он деревянным голосом. – Это просто… просто противозаконно!
– Она не подчиняется законам.
– Фальшивка! – прорычал Амальрик, потрясая сжатыми кулаками. – Фальшивка! Вот оно где вылезло! Духи земли и неба, что будет, когда народ узнает?!
Он готов был метаться по подземной палате, как тигр.
– Они же поймут, что я знал! Джейн… Это любой ценой надо как‑то скрыть. Она сказала – кто?
– Рэй, кто же еще! Маленькая эгоистка любит его одного. Себя, впрочем, она любит больше.
– Жеребец проклятый! – выдохнул Амальрик. – Будто ему не все равно, кого забрюхатить! Моя Королева!.. Впрочем… – он искоса бросил быстрый взгляд на принцессу, – может быть, я рано рву на себе волосы? Очень многое может случиться за оставшееся время. Возможно, мне удастся уговорить ее рожать в тайне. Или ребенок может и вовсе не родиться. К несчастью.
– Но ты же не можешь причинить вред своей Королеве, Регент! – возмутилась Джейн.
– СВОЕЙ Королеве!
– Нет, в этом я не собираюсь участвовать. Более того, я немедленно расскажу все Сэсс. Собственно, она первая, кому следует об этом знать.
– Я знаю ее, Джейн. Эта новая игрушка, которая сперва изуродует ее, а потом отнимет свободу и возможность проводить время так, как ей того хочется, очень быстро ей опостылеет, и она возненавидит ребенка, как возненавидела бы любую обузу.
Джейн покачала головой.
– Я этого не пойму никогда, – сказала она. – За возможность иметь детей я отдала бы трон. Может быть, ребенок ее изменит.
– Не должна она меняться, если хочет быть Королевой, а она этого хочет, поверь мне, больше всего на свете, – упрямился эльф. – Ну ладно. Конечно, ты все расскажешь Сэсс. Только… сделай одолжение лично мне. Придержи разговоры о внуке до конца голосования. Иначе, боюсь, Леди Тримальхиара не сможет рассуждать здраво.
– Ладно, – согласилась Джейн. – Эту уступку я сделаю.
По одному члены Совета входили в зал, приветствовали принцессу и друг друга и занимали свои места, указанные на карточках. Два стула были отодвинуты: кентавр и единорог в силу физиологических особенностей предпочитали работать стоя. Кресла Амальрика и Вальдора были приподняты таким образом, чтобы представители низкорослых народов не чувствовали себя ущемленными. С людьми было проще. Оба вышедших на покой богатыря не имели никаких личных амбиций, и, говоря с ними о деле, принцесса была уверена, что в виду имеется именно дело. И, сказать по‑правде, она никак не могла дождаться, когда же Артур Клайгель заменит в Совете свою мать. Не то, чтобы Сэсс склочничала или как‑то иначе вредила делу. Просто тонко чувствующая Джейн улавливала вокруг Леди Тримальхиара явственную ауру отчужденности и легкого недоброжелательства. Она была здесь телесно, но не душевно. Арти будет другим, принцесса уже знала, что юноша охотно вступит в коалицию.
И все же Совет собрался сегодня не в полном составе. На памяти Джейн он, пожалуй, никогда и не собирался в полном. Лесной Царь, например, уже очень давно бойкотировал заседания: с тех пор, как был потравлен лес Черного Замка. Как и Сэсс, он имел большой зуб на эльфов и Светлый Совет, и, кстати говоря, если бы они объединились, то могли бы, весьма успешно блокировать многие решения Совета.
После того, как были произнесены ритуальные приветственные формулы, наступило краткое молчание. Объявить повестку должен был Амальрик как инициатор созыва Совета. Он оглядел собравшихся и произнес:
– Дело касается бесчинств Черного трона.
Никто как будто ничего внятного не сказал, но по залу пронесся легкий шорох. Посвященные в детали не распространялись на эту тему, но, тем не менее, слухи уже разнеслись, и о том, что Черный принц целые сутки подвергал эльфа изощренным издевательствам, в той или иной степени было известно всем.
– Я прошу уважаемых членов Совета обдумать мою просьбу и вынести посредством голосования свой вердикт. Я прошу у Совета жизнь принца Черного трона. Сам я голосую за смерть. Объяснять мне нечего, или он будет жить, или я. С моей стороны это акт самозащиты.
Он сел. Джейн повела взгляд по кругу.
– Смерть, – сказал единорог. – Он увел у нас Королеву. Убивали и за меньшие грехи. Кроме того, я имел несчастье познакомиться с ним лично. Я приговариваю его к смерти.
– Я воздерживаюсь, – тут же откликнулся с другой стороны кентавр Хесс. – Смерть – не такая вещь, – добавил он извиняющимcя тоном, – чтобы я мог назначить ее тому, кого не знаю, и кто лично мне и моему народу не причинил зла.
– Пока, – коротко сказал Амальрик. – Это пока.
Следующей была очередь Сэсс. Она посмотрела зелеными глазами поверх стиснутых на столе рук. У нее был непривычно растревоженный и какой‑то болезненный вид. Она колебалась некоторое время, и Джейн терпеливо ждала, чем разрешится эта внутренняя борьба.
– Жизнь, – выдохнула Леди Тримальхиара.
Черные брови Амальрика птицами взмыли вверх на меловом лбу.
– Сэсс, – сказала Джейн, – никому из нас не хотелось бы, чтобы выносимые здесь решения диктовались давними, улаженными и забытыми разногласиями. Здесь царствует разум, и нам надобно руководствоваться им, а не эмоциями, мстительностью или родственными отношениями. Рэй – взрослый человек, и обязан нести за себя ответ.
– Я выбираю жизнь и намерена стоять на своем.
– Что скажет Артур, чей голос ты здесь представляешь?
– Это его собственное мнение. Говоря от себя, я предпочла бы воздержаться.
Джейн пожала плечами и бросила взгляд Амальрику. Тот чуть заметно кивнул. Она не могла не принять во внимание позицию своего наследника. Артур, судя по словам Сэсс, настроен весьма решительно и нетрадиционно.
– Какую силу имеет наше решение? – спросил Добрыня. – Мы же не можем вызвать его сюда и повесить? Что означает наш приговор?
– Если большинством голосом мы примем смерть, это будет значить, что Белый трон ведет с Черным войну на истребление. Что нашей целью не являются ни политические требования, ни контрибуции и никакие прочие взыскания, а только личная смерть принца. Практически, это объявление его врагом Света и разрешение любых средств. То есть, то же, что он имеет к Амальрику. Я не думаю, что это несправедливо, так как только задействовав все наши общие силы, мы в состоянии установить с ним некое подобие военного паритета. Лично я голосую за смерть.
Она сказала это, и Амальрик поблагодарил ее взглядом.
– Смерть, – эхом откликнулся Вальдор. – Смерть Тьме в его лице.
– Я всю жизнь сражался со Злом, – промолвил Добрыня. – Я знаю, что такое война и все то, что она влечет за собою. Я всей душой ненавижу войну, и во имя мира я выбираю смерть.
– Прости, брат, – сказал на это Беовульф. – Я повторил бы за тобою каждое слово. Но если умрет этот принц, на смену ему явится другой, и кто сказал, что новый будет лучше? Могущество и власть, заключенные в Черном троне, будут притягивать авантюристов, покуда стоит мир. Я много на своем веку сравнил меж собою всякого Зла, и этот ваш Рэй – не из худших. Мальчишка не совершил никакой подлости. Если мы каждого Черного принца, имеющего зло к одному из нас, будем травить всей сворой, то не за нами ли самими пойдет по свету гулять та самая война, какую мы так страстно ненавидим? Я присоединяюсь к мнению Тримальхиара, – он слегка поклонился в сторону Сэсс, – и выбираю жизнь.
– Нас – восемь, – подытожила принцесса, – из двенадцати. Кворум есть. Из восьми присутствующих двое проголосовали за жизнь, один воздержался и пятеро выбрали смерть. Решение принято.
– Но за смерть проголосовало менее половины списочного состава, – вскинула золотую голову Леди Тримальхиара.
– Но это две трети присутствующих. Решение принято, Сэсс.
– Может ли оно быть изменено? – поинтересовался Беовульф, тронутый отчаянием красивой женщины.
– Да, – согласилась Джейн, – решением Совета, если принц Черного трона сумеет изменить наше мнение о нем в лучшую сторону.
Она поднялась, давая понять, что заседание закончено.
– Сэсс, – окликнула она, – мне необходимо поговорить с тобой.
Та обернулась, смерив ее зеленым взглядом.
– Разве у нас есть общие интересы, принцесса? Какую еще партию ты намерена разыграть с моим участием?
– Не сердись. Я видела Солли. Мне кажется, тебе следует знать…

* * *

Она закончила свою мысль, несмотря на то, что непривычный шум, поднявшийся у входа в зал заседаний, очень мешал ей находить слова. Потрясенное лицо той все еще было перед ее глазами, когда – неслыханное дело! – на ступенях, ведущих с улицы вниз, в зал Совета, возник эльф из охраны.
– Тревога! – пронзительно закричал он. – Гоблины и драконы! Нападение… Город окружен, все лабиринты полны гоблинов. Мы стоим, но долго не протя… – он захлебнулся словами, сделал два неверных шага и рухнул вниз с узкой, несколько раз на своем пути поворачивающей лесенки, лишенной перил. Упав с такой высоты на каменный пол, он был бы мертв, даже если бы меж его лопатками не воткнулась черная гоблинская стрела. Итак, хранимая тысячелетиями тайна сокрытого Хайпура стала достоянием Черного трона. Как? На данный момент этот вопрос представлял лишь академический интерес. Там, наверху, шел бой, и члены Совета оказались здесь в ловушке. Добрыня негромко и довольно безобидно выругался: правила Совета запрещали входить в этот зал с оружием, и все они были здесь беззащитны. Страх метнулся к Амальрику и схватил его, как соколиные когти сгребают зайчонка. Джейн запретила себе глядеть в его сторону, дабы не деморализоваться полностью.
– Все подойдите ко мне как можно ближе, – приказала она. – Так мне будет легче сконцентрировать Могущество.
Ее Могущество – это все, на что им оставалось надеяться. Она ничем не могла помочь тем, кто сражался наверху: ни один волшебник не в состоянии в одиночку защитить целый город или обрушить его в прах. Для этого нужно обладать потенциалом, сравнимым с потенциалом Земли или, скажем, Люитена. Бежать они тоже не могли: зал Совета не имел тайных ходов. Основным оборонительным оружием Хайпура всегда были тайна и охранные заклинания. Как они оказались взломаны, с этим Джейн будет разбираться позже… если ей оставят такую возможность. Пока же они оставались здесь, она могла успешно удерживать под своей защитой восьмерых и одновременно оборонять узкий вход и лестницу. Там, у дверей, метались тени сражающихся.
– Прошу всех оставаться на местах! – раздался сверху гулкий, измененный акустикой почти пустого помещения голос. В светлом квадрате входа нарисовался знакомый, чуть угловатый силуэт Черного принца, и их накрыла его тень, изломанная ступенями, зловещая и утрированная, как его слава.
Они молча смотрели, как он сделал несколько шагов вниз по лестнице, миновав выпуклый бок Шара Зимы, не оказывая тому никаких почестей. Он был насторожен, как дикий зверь, ожидающий ловушки, и в то же время в нем чувствовалось торжество. Еще бы, он бросил Хайпур к своим ногам! Любой из его предшественников гордился бы этим до смерти, для него же священный город был лишь ступенькой, через которую ему пришлось перешагнуть на пути к заветной цели. В правой руке он держал Чайку, и лезвие ее, и сама рука до плеча были покрыты кровью. Тою же кровью захлебывалась резня в городе за его спиной. Кровавые отметины пятнали его лицо, одежду и волосы, перехваченные на лбу кожаным ремешком. В левой его руке собственным, не отраженным светом мерцал Лист, признак того, что принц вновь рискует применять Могущество. Вторым зрением Джейн разглядела, что оно вьется вокруг волшебника тугими кольцами, делая его неуязвимым для удара с ее стороны, как если бы он вращал вокруг себя лассо. Используя его для обороны, а не для нападения, он тем самым лишал и Амальрика возможности перехватить чужую энергию и воспользоваться ею в своих целях. Он многому научился на собственных ошибках.
– Ты – убийца, – бросила ему Джейн. – После этой резни ты не смеешь более прикрываться лозунгом благородной мести. Те, кто сегодня пал от рук твоей орды и от твоего собственного меча, стократ превосходили тебя душевными качествами. Ты убивал адептов Светлых Сил, тех, кто праведной жизнью достиг просветления. Урон, нанесенный тобою походя, непоправим.
– Я не трогал тех, кто стоял в стороне.
– Так оправдывают злодейства!
– Довольно! – он взмахнул рукой с мечом. – Здесь всем известна моя цель. Я иду к ней, и убью всякого, кто встанет у меня на пути. Принцесса, это касается всех. Сегодня я намерен это дело завершить.
Группа, стоявшая рядом с Джейн плечом к плечу, не распалась. Все же и у Светлых есть своя сила. Рэй сделал еще несколько шагов вниз. Джейн приготовилась разблокировать свои защитные резервы, прекрасно осознавая, что его Могущество едва ли не превосходит ее собственное, а его воинское искусство, практически, удваивает его.
Еще один веский шаг вниз.
И тут их группа распалась. Сэсс, эта леди Непредсказуемость. Джейн не осудила бы ее, если бы она попросту отскочила в сторону, тем более, что Тримальхиар нейтрален. Но она выбрала иное направление.
И вот она стояла лицом к лицу с воплощенной смертью, закрыв собой сгрудившийся за ее спиной Светлый Совет.
– И меня? – спросила она с вызовом. Джейн знаком попросила богатырей не вмешиваться. По лицу принца было видно, что он ошеломлен и сбит с толку.
– Сэсс, – сказал он, – это же… нелепо!
Она смотрела на него, не моргая, прекрасная, как закат.
– Ты неправ, – громко сказала она. – Я хочу, чтобы ты ушел.
– Сэсс, – почти прошептал он, – это какое‑то сумасшествие. Я же делаю это и из‑за тебя… тоже.
На его выразительное лицо хлынули, казалось, все обуревавшие его сильные страсти. Ему ничего не стоило без всякого оружия попросту отшвырнуть ее с дороги, пройти вперед и взять то, ради чего он лез из шкуры столько лет. То, что находилось сейчас на расстоянии вытянутой руки. Чайка в его руке шевельнулась и приподнялась, и Джейн на протяжении какого‑то мига казалось, что вот сейчас он ударит. Но Черный принц злым движением бросил меч в ножны. Не зная, что происходило здесь час назад, он вымученно усмехнулся в поднятое к нему бледное лицо женщины, украшенное алым пятном губ и окруженное сиянием волос:
– Хотел бы, Сэсс, чтобы ты меня так защищала.
Повернулся спиной и медленно, словно слепой старик, стал подниматься обратно к выходу, перешагивая трупы, лежащие вперемешку на ступенях.
– Ударь сейчас! – прошептал эльф принцессе. Джейн отказалась.
– Сейчас и я голосовала бы за жизнь! – призналась она.
Рэй достиг Шара Зимы и обернулся. Сейчас для них он был лишь угловатым черным силуэтом на фоне слепящего прямоугольника входа, а сам он видел поднятые к себе, белые от напряжения лица. Семеро в тесной группе чуть сзади, и одна женщина в черном – впереди. И такие хлынули в его сердце обида и жалость к самому себе, ненависть к тем, кто обрек его на вражду и одиночество, а не на дружбу и любовь, что он поднял руку, опоясанную по запястью шипастым браслетом, и с отчаянной силой и злостью обрушил ее на бликующий хрусталь слева от себя.
Этого его жеста никто не мог предугадать, да и сам он вряд ли понимал, что и зачем делает. Он точно так же ударил бы кулаком в стену, окажись она в этот миг под рукою. Альтернативой было расплакаться.
Словно только того и ждав, Шар Зимы взорвался миллионом острых ледяных осколков. Джейн швырнула защиту вперед, к Сэсс, сбивая ту с ног и накрывая колпаком всех восьмерых, дружно попадавших на пол. Она успела увидеть, как студеный, сверкающий смерч из туго скрученных метелей подхватил принца и вышвырнул его в дверной проем, устремившись следом на волю, словно джинн, обретший после тысячелетнего заточения долгожданную свободу. От этого катаклизма вылетели все окна пирамиды, и хотя под защитой они не почувствовали мгновенно воцарившейся стужи, увидели, как все помещение покрылось слоем изморози в палец толщиной. Члены Совета, кроме, разве что, эльфа, изумленно хлопали на все это глазами. К ней медленно приходило осознание катастрофы, возникшей там, где ее никто не ждал. Некстати вспомнилось давешнее гадание у Королевы. Снег. Снег и волк в зимнем лесу.
Удерживая Защиту, она с трудом встала с пола, поднялась по лестнице и оглядела с порога свой поверженный Хайпур.
– Да, – сказала она тем, кто любовался той же картиной из‑за ее плеча. – Свершилось. Я всегда недоумевала, почему Рэй разменивается на мелочи, когда отрицательных сил его дара вполне хватит на мировую катастрофу. Вот пожалуйста.
Хайпур стоял весь белый. Струи его фонтанов были схвачены морозом в их падении и выгнулись теперь причудливыми ледяными арками, в которых, словно в хрустале, играли миллионы отражений солнца. Влажная листва деревьев покрылась ледяной коркой, из‑под которой странно просвечивала зелень. Тут и там стояли, сидели и лежали захватчики и защитники Хайпура, обратившиеся в ледяные статуи, и несколько сбитых смерчем обледеневших драконов. Священный город был мертв.
– Как ты думаешь, принц жив? – спросил Амальрик.
Джейн пожала плечами.
– Зима погналась за ним. У него немного шансов, но… кто знает? Этот волк умеет выживать.
Она сделала шаг вперед и отпрянула, провалившись в сугроб по колено.
– Одно совершенно очевидно: война окончена. Ты сам способен представить, что такое Зима, обрушившаяся внезапно на Страну Вечного Лета. Это конец всех сказок. Эльф, у нас с тобой есть теперь дело важнее, чем противостояние Черному трону. Очевидно, наступление Зимы остановить не удастся, но мы обязаны попытаться его замедлить. На совесть Могущественных ложится теперь ответственность за всю беспомощную мелюзгу, которой иначе грозит неотвратимая гибель. Мне страшно, Амальрик. Я не решаюсь окинуть взглядом масштаб этой катастрофы. За тысячелетия Лета утрачены все рефлексы зверья и птиц. Здесь никто не делает запасов на зиму, никто не мигрирует на юг. Здесь не строят теплых домов и не кладут больших печей, не шьют теплую одежду, не рубят лес на дрова. Что скажет Лесной Царь? Духи земли и неба, только подумать, сколько веков мы держали неестественное положение дел и как оно теперь обернулось! Придется учреждать курсы по ликвидации зимней безграмотности для всякой твари. Куда денутся русалки, когда замерзнут реки? И зверье будут бить ради его теплого меха, что вновь означает геноцид.
– Чума на его проклятую голову, – сказал Амальрик.

Глава 17. СОЛЛИ ЕДЕТ ДОМОЙ

Радуга неслась высоко в небе, быстрее сокола, наперегонки со злобно ревущим смерчем, откуда дышало смертоносной стужей. Иногда, ненадолго, ценой титанического усилия ей удавалось немного вырваться вперед, но вскоре ледяное дыхание вновь касалось и ее, и распластавшегося у нее на шее волшебника, которого ей хотелось спасти любой ценой. Дракону сердце пурги тоже не сулило ничего хорошего: своим теплом Радуга смогла бы обогреть какое‑нибудь тесное замкнутое пространство, особенно если бы беснующаяся вьюга стонала где‑нибудь за надежными каменными стенами. Теперь же, когда тысячи лет плененная стихия целенаправленно гналась за ними, и дракону, и волшебнику не оставалось ничего, кроме бегства, в надежде прежде Зимы достигнуть Черного Замка и укрыться там от ее гнева.
Рэй чувствовал себя ужасно. Его кожаная одежда, промерзнув, встала коробом, с хрустом ломаясь на изгибах, и касалась тела, словно раскаленное железо. Его руки пристыли к броне Радуги, и он тесно прижимался к дракону в надежде уловить хоть сколько‑нибудь идущего из ее огненного нутра тепла. Со стороны брюха она должна бы быть теплее, но добраться туда в скоростном полете нечего было и мечтать. Его смерзшиеся в сосульки волосы позванивали под могучим встречным ветром. Не столь, впрочем, могучим, чем то, что настигало их, и чей ледяной язык время от времени дразняще лизал его спину. Это, впрочем, был только авангард. Там, дальше, в самой глубине смерча таилась его одушевленная сердцевина, концентрат Зимы, тысячелетия копившей силы и злобу. Противостоять ей не могли ни Радуга со всем ее огнем, ни он со всем своим Могуществом.
Несколько часов длилась эта безумная гонка. Второй раз ему спасали жизнь верные верховые животные. Радуга брюхнулась у ворот Замка, Рэй, обрывая примерзшую к ее чешуе кожу ладоней, заставил себя сползти с ее шеи и, не дожидаясь прощания, дракониха свечой взмыла в небо, торопясь укрыться в своей норе на Драконьих Холмах.
– Все внутрь! – хрипло крикнул Рэй тем немногим, кто встречал его у входа. – Вниз, в подземелья, закройте окна и палите огни! Идет ледяной смерч, и вы все замерзнете, если не укроетесь в тепле.
Ему казалось, что он никогда еще не заходил так далеко в свой «красный коридор». Он ничего не видел вокруг себя. По лестницам Замка до своей комнатки он добрался только благодаря осязанию и интуиции. Ему нельзя показать свою слабость! Одно это он еще помнил. Если он даст слабину, они его растерзают. Свергнут, не помышляя о последствиях. Обмороженная кожа трескалась, оттуда сочилась бесцветная сукровица, пальцы не гнулись, и он с ужасом ждал, что если не на этом, то на следующем шаге подломятся колени. А если он упадет здесь, а не в своей, закрытой на массивный дубовый засов комнате, то его приключению придет полный и бесславный конец. Право, такого лютого холода он в жизни не испытывал.
Он ввалился в свое убежище, в пять секунд отдышался.
Огляделся вокруг замутненным, словно хмельным взором. Огонь! Кто‑то знал, как он любит огонь! И тепло. Странно. Окно было на совесть закупорено, и жаркое пламя пылало в камине, но его трясло и скручивало в жестокие судороги, и он никак не мог согреться. Ему потребовалось сделать страшное усилие над собою, чтобы поднять с пола брус и заложить его в запорные петли, наглухо замуровав себя в своей келье. Теперь они его отсюда не выцарапают. А если придут с тараном, у него достанет сил доползти до тайного хода.
На ходу срывая с себя одежду, он добрался до постели и с головой зарылся в одеяла, тщетно пытаясь вернуть телу ускользающее из него тепло.
Он понятия не имел, сколько времени он не то спал, не то валялся в обмороке. Во время кратких проблесков сознания он вновь трясся в жестоком, наизнанку выворачивающем ознобе. Огонь прогорел, в остывшую открытую трубу задувал холодный ветер, комната медленно, но верно выстывала, а у него не было сил подняться и либо вновь развести столь желанное пламя, либо хотя бы закрыть эту проклятую вьюшку. Шкала Могущества показывала полный нуль. Потом до него дошло, что так он может умереть.
Тихий, но настойчивый стук в дверь он довольно долго принимал за дробь собственных зубов. Потом в его сознание вторгся голос, из‑под двери умолявший впустить его вовнутрь. Рэй только усмехнулся. Уж он‑то своих знал! Приоткроешь дверь на этот тоненький голосок, а там – тролль с дубиной. Или старина Удылгуб, давно косящий глазом на трон. Когда ему еще представится такая возможность! Ах, нет же… Удылгуб превратился в статую там, в Хайпуре, в этом ледяном аду. Интересно, уцелела ли Сэсс? Удар пришелся в его сторону, а не в их, так что, если принцесса успела среагировать, у них, пожалуй, был шанс. Этот голос за дверью вмешивался в его мысли, и те путались и наезжали одна на другую. Похоже, у него начинался бред.
– Вам плохо, принц? Пустите же, я помогу вам.
Нашел дурня! Однако час за часом воля Рэя слабела, и вскоре он уже стал подумывать о том, что пусть лучше дубина тролля решит дело разом, чем подыхать тут еще невесть сколько. Он взял Чайку и с трудом выдрал ее из ножен, вспомнив, что не успел вытереть окровавленное лезвие. Он встретит их оружием: никому не позволено запросто жрать принцев!
Держась за стену, он добрался до двери и выдвинул брус из одной петли. Сказать по‑правде, он думал, что это усилие прикончит его. Сквозь щель меж косяком и дверью проскользнул круглый меховой шар, вкатился в комнату и сделал знак, что дверь можно притворить. Рэй узнал маленького брауни, своего мохнатого домоправителя.
– Я один, – быстро сказал тот. – Я убедил прочих, что вы сильно не в духе из‑за срыва операции. Пусть лучше трепещут, чем интригуют. Анархия пока не поднимала головы. Ого!
Существо оглядело комнату.
– Немедленно ложитесь, – приказал он, и Рэй почему‑то решил, что подчиниться стоит. Спустя несколько минут в камине вновь пылало веселое жаркое пламя, над ним булькало с полдесятка котелков, чьи ароматы, смешиваясь, наполняли комнату восхитительным ощущением горячей пищи. Деловитый домовой выудил из камина несколько раскаленных кирпичей, обернул их тряпками и напихал всем этим постель своего принца. Он явно знал, какие меры следует применять в подобных случаях. Жар, идущий от камней, делал свое дело, озноб прекратился, перестав отнимать у Рэя силы. Вскоре он смог даже сесть в постели: так было удобнее пить из металлического кубка почти кипящее красное вино, щедро напичканное специями и какими‑то целебными, ведомыми лишь одному этому брауни, травками, одновременно грея охватывающие кубок ладони. От этого напитка кровь быстрее побежала по жилам и разгорелось лицо. Раскаленные камни щедро отдавали свое тепло его телу и способны были делать это еще очень долго.
– Я буду менять их, – сказал брауни, уютно сворачиваясь на одеяле в ногах кровати, – и прослежу, чтобы все было в порядке. Вам стоит подольше поспать, принц. Ничто не лечит простуду лучше горячего кирпича в постели и длительного крепкого сна.
Спать и вправду хотелось, как никогда, но перед тем, как довериться этому странно ведущему себя существу, следовало выяснить его мотивы. Даже если при этом придется положиться на его слово.
– Зачем ты все это делаешь?
Из бурой косматой шерсти блеснули два круглых желтых глаза.
– Откуда мне знать? – признался брауни. – Ну, во‑первых, мне хочется показать, что я не только бутылки открывать гожусь. А во‑вторых… мне есть с кем тебя сравнивать. Кое‑кто из прежних меня, бывало, под настроение и на пинках из комнаты выносил.
– Это ты мне под горячую руку не попадался.
– И тем не менее. Если тебя здесь не будет, какой‑нибудь бездельник забавы ради возьмется мне лапы свечкой прижигать, или еще что‑нибудь придумает в этом роде. А так ты своими делами занят, я – своими, ну, то есть, твоими же, и между нами – устойчивые, ровные отношения профессионалов. Ты меня не обижаешь, а я о тебе забочусь.
Если бы он не лежал так далеко, в самых ногах кровати, Рэй, пожалуй, рискнул бы его погладить.

* * *

– С Хайпуром вышло грязное дело!
Рэй оторвал голову от подушки и оглядел потонувшую в вечернем сумраке комнату с явным намерением сообщить брауни, что это не его ума дело. Но желтые огни глаз того были погашены, и он крепко спал, свернувшись на одеяле меховым клубком. В пасти камина слабо рдели угли. И кто это сказал? Рэй подумал, что ему померещилось, и снова с облегчением закрыл глаза.
– Нет, я на самом деле с тобою разговариваю.
Рэй повернул голову в ту сторону, откуда, как ему казалось, доносился этот негромкий голос. Его глаза расширились, и он бы присвистнул, если бы у него на то были силы.
– Какой занятный бред!
– А кто сказал, что в бреду нет ни капли смысла?
Он удостоился чести беседы со своим собственным мечом, валявшимся на столе там, куда он его бросил, когда убедился, что брауни не намерен ему вредить. Меч глядел на него глазами чайки, украшавшей гарду, и тускло светился сквозь покрывавшие его грязные пятна.
– Черт! – сказала Чайка. – Во что ты меня вляпал?
– Дай мне придти в себя, – возмутился Рэй, – и я честь‑честью собственноручно тебя вычищу.
– Как у тебя все просто. «Вычищу!» Да я осквернен!
– Или я здорово ошибаюсь, – съязвил Рэй, – или ты – оружие?
– Да, мне придана такая форма. Но, между прочим, у меня имеется и содержание. И я имею право на собственное мнение. В Хайпуре было грязное дело. Ты устроил там форменную резню и, знаешь ли, после всего этого ты мне решительно разонравился.
– Хочешь сказать, что раньше я тебе нравился?
– Раньше ты был мне симпатичен. Пожалуй, я с радостью перешел из рук Брика Готорна в твои. Там все уже было ясно, как день, а твоя сказка только начиналась. Ты брал меня в руки, когда тебя вынуждали обстоятельства. Ты был весельчаком, прятавшимся под маской Черта. А в Хайпуре, я повторяю, была грязная бессмысленная резня. Ты становишься настоящим Злом, Рэй, и меня от этого тошнит.
– Так положение обязывает, – Рэй попытался обдумать вопрос о проявлении особенностей человеческой физиологии у крестообразной металлической штуки. У него росло страшное подозрение, что он влип. – Ты – лебедь, что ли?
– Да можно сказать и так. И нечего валить на положение. Положение обязало бы тебя избавиться от Артура Клайгеля, покуда он не вошел в полную силу, а не нянчиться с ним. Ты двести раз мог подмять под себя этот их Тримальхиар, если бы действовал согласно положению. С этаким Злом, каким ты был до сих пор, вполне можно существовать бок о бок. Но Хайпуром ты все испортил. Видишь ли… все те, кто там тусовался, это в действительности очень хорошие люди, а ты прокладывал среди них дорогу к своей маниакальной цели, как косарь. Духи, и я был в твоих руках! Среди тех вполне мог быть Александр Клайгель.
– Он же мертв…
– Но если бы был жив, то там ему – самое место. Или его сын Артур. Он тоже вполне мог искать там ума.
– Их там не было.
– Но они могли бы там быть.
– Ты служишь Добру?
– Добру и Красоте. До этого дела в тебе хранилось некое равновесие, и, служа тебе, я смел надеяться своим влиянием качнуть чаши весов в нужную сторону. Такой приз, как ты, со всею твоею силой и страстью, бесценен для любой из сторон. И в особенности то, что ты занял именно этот трон. То, что он в твоих руках, гарантировало от худшего.
– Наверное, – вздохнул Рэй, – именно этого и добивался Александр Клайгель.
– Да, братец был не из глупых. Огонь следует держать в камине. Но теперь я, право же, не знаю, что надо взвалить на чашу Добра, чтобы перевесить Хайпур. Не знаю, как я теперь смогу от души служить тебе.
– Я был бы паранойиком, – рассудил Рэй, – если бы взялся всерьез прислушиваться к голосу штуки, привязанной к моему поясу.
Меч обиделся.
– Пора кончать с этим человеческим шовинизмом, – заявил он. – Моя форма, между прочим, создавалась куда дольше, с куда большим трудом и любовью, чем твоя. Мой век несравненно длиннее, у меня было куда больше времени, чтобы набраться ума. И, кстати сказать, среди Мечей я не менее красив, чем ты – среди людей. Так что не очень‑то дери свой гордый нос, принц. И хочешь ты это слышать, или нет, а я повторяю еще раз, что в Хайпуре ты нарушил всяческую меру. И ты еще не подумал о том, что ты натворил, выпустив Зиму на волю. Ты валяешься здесь, полумертвый, за крепкими стенами у горячего очага, но ты еще не знаешь, что твое имя проклянет отныне всякая тварь Волшебной Страны.
– Я не знал, что так выйдет.
– Это уже вошло в обычай. Все твои самые крупные безобразия выходили сами собой, как побочные продукты твоей основной деятельности, тогда как сам по себе ты никому, кроме этого своего эльфа, сознательно не желал зла. Знаешь, как это называется? Ты приносишь несчастье, парень!
– Заткнись! – устало сказал Рэй.
Меч заткнулся, и хотя принц, избавленный от обличений собственного оружия, вздохнул с облегчением, он, проваливаясь в сон, все думал о том, что его молчание напоминает оскорбленную позу. Впрочем, это был всего лишь навязчивый, но занятный бред, объяснимый тем, что болезнь дала волю доселе глубоко запрятанной совести.

* * *

Он почти не помнил об инциденте, когда спустя два дня поднялся с постели. Вопреки настояниям своего мохнатого лекаря, он показался подданным, чтобы отвадить тех, кто поумнее, от дурных мыслей о захвате плохо лежащей власти. Спустя еще неделю он был почти здоров, если не считать сухого, раздирающего горло кашля, каким ему время от времени приходилось разражаться.
За окном изредка пролетали крупные снежинки, но в остальном как будто ничего не изменилось. Смерч, покружив над Черным Замком и ничего не добившись, унесся куда‑то прочь, оставляя за собою протянувшуюся по земле вымороженную полосу. Зима где‑то в ином месте выстраивала к нападению свои полки. Вот и дело для Светлого Совета. Рэя же сейчас волновало совсем другое. Сидение на одном месте, в четырех стенах, было глубоко чуждо его деятельной натуре. Он попытался занять себя и своих подданных подготовкой к наступающей Зиме, и это отняло у него время, но не душевные силы. Похоже было на то, что его месть истощила сама себя, как иссякает огонь, пожравший все доступное ему топливо, и он не знал теперь, за что ему приняться. Его интендантские отряды шарили по округе, заполняя подвалы Замка съестными припасами, отовсюду на огромных фурах, запряженных уцелевшими в хайпурской переделке драконами, доставляли в Замок дрова. Доставляли издалека, потому что в приступе неожиданной сентиментальности принц решил сберечь свой собственный лес. Но всех этих забот было неизмеримо мало, даже палантир – любимая игрушка! – больше не забавлял его. Постоянно настороженный, он не мог заставить себя вникнуть во что‑нибудь достаточно глубоко, потому что отчаянно жаждал услышать зов. Позовет ли его, как прежде, ворон, или поведет по лесу треск сухих ветвей? Так долго не было ни того, ни другого, и ничего иного, что он уже потерял надежду на то, что Королева осознает, как она необходима ему именно сейчас. Впрочем, она всегда следовала лишь своим желаниям.
И когда этот чуть слышимый даже на пределе волшебного восприятия зов коснулся его, он побежал в конюшню, как двадцатилетний мальчишка, не став терять время даже на оседлывание Расти. Духи, он все еще не знал, что скажет ей при встрече, и надеялся только, что она поведет себя так, что слова станут не нужны.
Он миновал границу своих владений, сам того не заметив: если прежде заморозок сразу за нею сменялся благодатным теплым сентябрем, то сейчас тут было так же стыло, как везде. Опавшие листья шелестели под копытами коня, маскируя опасные ямы и коряги. Приумолкли звонкие птичьи голоса, словно этого задорного населения стало здесь гораздо меньше. Волшебная Страна ждала Зимы.
А она ждала его. Стоя без всякого окутывающего ее морока среди облетевшего кустарника, неряшливо торчащего во все стороны, словно пучок старых метел, она ждала, глядя, почему‑то, совсем в другом направлении, не в том, откуда он появился. Ее кудри, скрывавшие спину, схваченные на затылке золотой заколкой, пламенели на фоне всеобщей подернутой дымкой серости. На ней был теплый шерстяной плащ, окутывающий ее от шеи до пят, и появилось в ней нечто новое. Какое‑то достоинство. Сейчас она и впрямь выглядела, как Королева.
Вокруг было тихо: ни души, ни голоса. Рэй спешился и потихоньку пошел к ней. Ему почему‑то казалось кощунственным нарушать этот покой, хотя он мог бы долго и с немалой иронией на все лады обсуждать сие прилагательное. Если честно, он мог бы остановиться, подперев плечом ближайшее дерево, и просто долго, нескончаемо долго глядеть на нее, никак иначе не обнаруживая своего присутствия. В этом он мог бы найти спасение от неловкости, но его гнала вперед мысль о том, что она хотела увидеть его.
Ковер листвы скрадывал его шаги, он подошел совсем близко и обвил рукою ее стан, и боясь, и желая прикосновением убедиться в том, что нарушена его всегдашняя стройность, и одновременно прильнул губами к высокой, прохладной, белой шее в том месте, какое, он знал, было особенно чувствительно к ласке подобного рода.
Тело в его объятиях пронзила крупная дрожь, она извернулась, два сжатых кулачка уперлись ему в грудь, требуя немедленной свободы, а в обращенных к нему зеленых – зеленых! – глазах была та крайняя степень возмущения допущенной вольностью, какая только совместима с достоинством леди.
Он выпустил Сэсс и сделал два шага назад, усмехаясь своей ошибке.
– То‑то мне показалось, – пошутил он, – моя Солли стала выше ростом.
– Теперь я знаю, что сплетни о твоих отношениях с моей дочерью на самом деле имеют основания.
Она все еще пыталась выровнять дыхание, и Рэй горько посмеялся про себя: ему очень хотелось увидеть Солли. Он так надеялся, что это она позвала его.
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала Леди Тримальхиара. – Я хочу, чтобы ты оставил в покое мою дочь.
Рэй усмехнулся, его глаза стали угрюмыми.
– Почему бы тебе не попытаться поговорить об этом с ней самой?
– Я пыталась. Я не могу к ней пробиться. Думаю, Солли избегает меня сознательно. Не твоя ли тут рука?
– Не моя. Мотивы Солли для меня такая же загадка. Честно говоря, я сомневаюсь, что она всегда действует в здравом уме и твердой памяти.
– Ты на десять лет старше, Рэй. Ты отвечаешь за все. Я знаю, что она беременна. Знаю, что от тебя. Знаю, что Королева эльфов чаще всего – пешка в большой политической игре. Ни у кого из нас нет на бедную маленькую дурочку влияния больше, чем у тебя. Я прошу тебя… нет, я требую, чтобы ты прекратил ее использовать.
Пока она говорила, на лице принца твердела маска презрительной гордости.
– Прекратить? – переспросил он. – Но мне нужна женщина. – Он смерил ее взглядом. – Ты очень на нее похожа.
Он вполне насладился ее немым негодованием, сменившимся замешательством и внутренней борьбой между невыносимым желанием сказать резкость и взвешиванием возможных последствий.
– Считай, – с коротким смешком сказал он, – что я расквитался с тобой за розыгрыш. Ты – самая прекрасная женщина на свете, однако же есть вещи, святые даже для меня. Согласен, шутка гнусная, но от меня‑то разве ты ждала иного?
И, не давая ей возможности опомниться, продолжил:
– Мне самому есть о чем поговорить с тобой, Сэсс. Согласен, Солли – маленькая дурочка, но уж совсем не бедная. Если ей что‑то запало в голову, будь уверена, так она и сделает. А вот насчет политических игр – это серьезно. Самое меньшее, чего я могу ждать от эльфов, так это того, что они по незнанию и неопытности загубят и Солли, и ребенка. Насколько я знаю, их Королевы никогда не рожали. Может случиться и худшее. Им этот ребенок – мой ребенок, учти! – не нужен. Я могу предположить, что они постараются либо выкрасть и утаить его, либо сделать что‑нибудь похуже. От ее Регента я могу ожидать всего. Потому я хотел бы, чтобы Солли рожала в Тримальхиаре. Ты согласна, что так будет лучше?
Ее взгляд был недоверчив, но уже не так непримирим.
– Я думала о тебе хуже.
– Знаю. Сейчас это все равно. Лучше тебя о ней никто не позаботится.
– Да, конечно. Но как ты ее затащишь в Тримальхиар?
– Силой!
– В твоих устах это звучит!
Негромкий смех почти примирил их.

* * *

Он засыпал эльфийский лес посланцами‑летунами и несколько дней подряд просидел у палантира, нажив дикую мигрень, но таки достучался до нее. Солли показалась ему перепуганной и не уверенной в себе, и долго раздумывала, прежде чем согласилась с ним встретиться. Однако любопытство и желание похвастать своим положением перевесили прочие, какие‑то тайные соображения, и она обещала быть в условленном месте. В сущности, это было первое свидание, которое Рэй ей сам назначил. Он немедленно поспешил уведомить Тримальхиар.
Она опоздала, и ему пришлось понервничать. Потом появилась, сидя по‑дамски на лошади, идущей шагом. Ему показалось, что, завидев его, она чуть не ударилась в бега.
– Послушай, – сказала она нервно, – я уже не уверена, хочу я этого, или нет.
Его сердце упало.
– Солли… если ты что‑нибудь сотворишь с собой, я тебя брошу к чертям.
Они оставили лошадей и пошли через лес. Рэй обнимал прижимавшуюся к нему Королеву за плечи и следил, чтобы под королевские ножки, обутые по случаю погодных перемен в теплые ботинки, не попалась какая‑нибудь каверзная ветка. Он чувствовал себя дураком, но дураком счастливым, и пытался в неспешной беседе выведать настроения ее эльфийского окружения.
– Я хотел бы, Солли, чтобы ты кое с кем встретилась, – сказал он ей между прочим.
– С кем это еще? – она казалась умиротворенной, и он покрепче взял ее под руку.
Из‑за кустов показались двое верховых. Глаза Солли расширились, она дернулась в сторону.
– Мерзавец! – услышали Сэсс и Артур. – Предатель! Как ты мог меня так сдать?
Несколько секунд им казалось, что Рэй отчаянно борется с пустотой, рябящей радужными переливами.
– Пожалуйста, Солли, не брыкайся, ты теряешь лицо…
– Справедливое замечание в обоих смыслах, – сострил Артур.
– Я держу тебя крепко и выпускать не собираюсь. Солли, прошу тебя, пускать в ход зубы недостойно…
– Помочь?
– Я справлюсь. Уф!
Рэй держал в руках теплый и длинный шерстяной плащ, в который было увязано нечто невидимое.
– Идиот! – сказал оттуда девичий голосок. – Она же будет меня ругать!
– Не буду, – пообещала Сэсс. – Я сейчас разрыдаюсь, а выпороть тебя попрошу Рэя немного попозже.
– И я сделаю это с огромным удовольствием, тем более, что она всегда нуждалась в хорошей порке.
– Это, как я понимаю, называется воссоединением семьи? – ощетинилась в своем тюке невидимая Королева. – Вы все тут спелись, чтобы лишить меня законной власти.
– Законной, вот как? – Сэсс заломила бровь.
– Ну ладно, – вмешался Артур, – у вас еще будет время обсудить права на трон. А теперь, может быть, познакомимся, сестричка? А то первых впечатлений у меня от тебя не больше, чем от мешка с картошкой.
– А пусть он меня выпустит!
– Ага, она деру даст.
– Не дам, – вдруг пообещала Солли. – Считайте, что я уступила силе. Пусть теперь побудет так.
Рэй опустил сверток на землю той стороной, где предполагались ноги: уж он‑то знал, с какого конца его ноша лягается. Сверток расположил плащ грациозными складками и лишь после этого обзавелся головой.
Королева эльфов встряхнула взъерошенными кудрями, опасливо оглянулась на мать и Рэя и протянула руку брату:
– Рыцарь, примите даму под свое покровительство!

Глава 18. АРТИ ВСТУПАЕТ В ИГРУ

Артур постучал в дверь, и задумчивое «я не сплю» было ему ответом. Приоткрыв одну из высоких створок ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, он вошел и, повинуясь нетерпеливому взмаху руки, поспешил притворить ее за собой.
– Привет! – сказал он. – Все валяешься?
Это было скорее констатацией факта, нежели вопросом. Солли, опираясь на руки, подтянулась и села, взбив за спиною подушки. Рыжие кудри висели вдоль личика, румяного и чуточку помятого недавним сном. Она коснулась лежащей рядом с нею на постели алой росистой розы, в сущности еще почти бутона, чей стебель с удаленными шипами был почти с нее ростом.
– Это вы, рыцарь, коварно и вероломно проникли в спальню дамы, чтобы смутить сим подношением мой слабый разум и неустойчивые чувства?
Арти бурно запротестовал, но довольный ухмыляющийся вид в глазах проницательной Королевы выдал его с потрохами.
– Ну надо же, – промолвила она, – каждый раз даю себе зарок, что уж на этот раз тебя застукаю, ан нет! Что за час ты выбираешь, проныра? Или ты являешься не во плоти?
– Есть маленькие секреты.
Солли тонкими пальчиками взяла длинный стебель, поднесла розу к лицу и не спеша вдохнула ее тонкий, чуточку пряный аромат. Ее блуждающий взгляд обратился к окну, за которым метались птицы и явно собирался дождь. Здесь пока не было явных признаков надвигающейся Зимы, а благодаря проложенному гномами паропроводу в комнатах Замка держалось тепло. Солли пожелала разместиться в своей старой детской.
– Раньше у меня было много роз, – задумчиво сказала она Артуру, присевшему на пуфик у ее изголовья и не сводящему с нее взгляда внимательных серых глаз, которые у брата и сестры были совершенно одинаковыми. – Так много! Охапки, корзины, гирлянды. Целые комнаты роз, Арти. Настоящие озера ароматов, потоки, баюкавшие меня на своих волнах и накрывавшие с головой. И знаешь… я думаю, что когда чего‑то имеешь так много, это перестаешь ценить. То же самое с властью и любовью. А вот сейчас я держу ее в руках, и ее запах кажется мне совершенно неповторимым. Я понимаю толк в запахах. Будто она одарена собственной индивидуальностью, собственной душой. Она совершенно отлична от вчерашней, и обе они – от позавчерашней. Поставь ее к прочим.
Арти принял розу из ее рук, опустил стебель в широкую чашу из чеканного серебра, привычно щелкнул под водой ножницами, и роза заняла свое место среди доброго десятка своих сестер.
– Надо же, – удивилась Солли, – все они свежи, как будто срезаны вчера, а ведь первую из них ты подбросил не менее двух недель назад.
– Так ведь от чистого сердца, – серьезно заявил брат. – Вот они и стоят. Мы тебя любим.
Она опустила глаза, белые пальцы нервно пробежали по смятым простыням.
– Иногда мне кажется, – призналась она, – что не было этих шестнадцати лет. Что я никуда не убегала. Мама ничуть не изменилась, только стала менее строга ко мне. И ты – совершенно незнакомый. Почему я никогда не принимала тебя в расчет?
Она поглядела на него, будто требуя ответа, но добилась только тени улыбки.
– С другой стороны, ты так похож на отца.
– Ты говоришь, мама была к тебе строга? – поспешил сменить тему Арти. – Не могу себе представить. Она – сама любовь.
– Ты, – сказала Солли, – счастливчик. Она тебя балует. А меня могла и отругать за пустячок, и даже под горячую руку отшлепать. С папочкой у нас были более доверительные отношения. Он не сюсюкал со мной никогда. Он‑то и намекнул однажды, что если у тебя есть смелость шагнуть вперед, то можно стать кем‑то большим, чем был до сих пор.
– Я – домашний, – согласился Артур. – Но знаешь, чем дальше, тем больше я рою землю копытом. Уж очень хочется поиграть на своей стороне. Мне ведь скоро шестнадцать.
– С ума сойти, – сказала Солли. – Как я могла это потерять? Кстати, братишка… С этими розами ты напутал в цвете. Алая роза – знак любви страстной. Тебе пристало бы дарить мне чайные. Алую розу мог бы прислать Рэй.
Арти кивнул.
– Я намотаю на ус. Хотя, мне кажется, тебе больше идут алые. А почему ты думаешь, что это не от него? Я же, вроде, ни в чем не сознался.
Она усмехнулась.
– Для того, чтобы делать подарки, надо хотя бы думать о том, кому их делаешь. Рэй, скорее всего, не видя меня, попросту забывает о моем существовании.
– Мне кажется, – запротестовал Рэй, – ты неправа.
– Все, что было между нами, исходило только от меня. Духи, я так мечтала выколотить из него: «Я люблю!» Но этот чертяка свято бережет свою свободу. Вот это, – она погладила свой живот, – это ведь тоже было сделано, чтобы привязать его. Просто потрясающе, как этот маленький негодяй, еще не родившись, завоевал внимание и любовь всех вокруг. Но, Арти, я хочу, чтобы меня любили ради меня самой.
– Ты же преуспела! – тихо и серьезно сказал ее брат. – Он здесь, внизу, с матерью. Говоришь, он не помнит о тебе, когда не видит! Ха, стал бы он тогда наезжать сюда раз в неделю, рискуя шкурой. На него же объявлена общая охота, из‑под каждого куста его ждет стрела. Он хочет тебя увидеть.
Солли отчаянно замотала головой. Артур придвинулся поближе.
– Но так же нельзя! – почти простонал он, вкладывая в голос всю силу убеждения, на какую был способен. – Если бы ты видела его! Он дома, наверное, на стены лезет.
Ее умоляющий взгляд остановил его.
– Я сказала «нет», и точка! Послушай, – она заговорила более спокойно, явно желая быть понятой, – очень долгое время Рэй был для меня единственным человеком. То есть вообще единственным существом, с которым можно было поговорить, не боясь, что он высмеет тебя или не поймет. Были, правда, единороги, но им всего не скажешь, это изрядные зануды. А сейчас оказалось, что у меня есть мама… и ты. И мне нужно время, чтобы определить места для всех нас. Я боюсь, что на меня будут давить. А я сейчас слабая. Представь, если мамочка захочет, чтобы я делала одно, Рэй – другое, эльфы – третье! Они же меня на части разорвут. Рэй! Этот энергичный тип, полный планов, требующих немедленного воплощения!
– Этот подавленный и растерянный парень, ощущающий себя попавшим в глупое положение, по уши влюбившись в непонятно ведущую себя дуреху! – поддразнил ее Арти.
– Он страдает? – быстро спросила Солли.
Брат подавился словом, вспомнив, должно быть, о мужской солидарности.
– Ну… не так, чтобы это бросалось в глаза.
– Арти, попроси его подождать. Я не то, что не хочу… я просто не могу. Он такой сильный, он гораздо сильнее меня, и он всегда знает, чего хочет. Скажи ему, что мне нужен покой, а там, где он, покоя нет и быть не может. Передашь?
Артур сокрушенно вздохнул и встал.
– Передам, – сказал он. – И намекну насчет алых роз. Духи, Солли, где он возьмет розы? А у меня, значит, чайные? Что‑то вроде единорога, да?
Солли засмеялась.
– Нет, ты лучше. Ты ведь меня не бросишь, если я сделаю что‑нибудь не то?
Вместо ответа Артур чмокнул ее в щечку и вышел, заботливо притворив за собой дверь. Солли сползла из сидячего положения в лежачее, дотянулась до вазы, вынула одну из роз и положила на подушку рядом со своим лицом, так, чтобы снова и снова вдыхать этот тонкий, пряный аромат.
* * *

– Все, что понадобится, Сэсс, – негромко говорил Рэй. – Не имеет значения, ни сколько это стоит, ни как далеко находится. У меня есть драконы, и я могу слетать куда угодно.
Сэсс улыбалась, не отрывая глаз от крохотной пинетки, которую вязала. Солли никак не хватало терпения выучиться этому очаровательному ремеслу.
– Рэй, – сказала она, дружески потрепав его по руке, – не трясись. Это всего лишь беременность, а не смертельная болезнь. Нормальное, я бы сказала, состояние здоровой женщины.
Рэй вздохнул.
– Это же Королева эльфов, – просто ответил он. – У нее все не как у людей.
– У меня все было, как у людей, – возразила ему его красивая теща. – И у тебя, и у моей дочери явные склонности верить в свою же собственную ложь. Да, она неважно себя чувствует, но это случается, и то, что она старается не вставать с постели, скорее каприз, чем необходимость.
– Что бы я без тебя делал?
– Ты был совершенно прав, когда похитил ее. Не представляю, как бы она рожала в той обстановке. У них там сейчас паника, а ей пришлось бы таиться, и все это время рядом – ни одного родного лица. И никто толком не знает, что и как делать с человеческим ребенком. Неизвестно, как они там собираются зимовать. Вдруг для человека это невозможно? Право, Тримальхиар для нее и ребенка – самое место.
– Я бы забрал ее к себе, – извиняющимся голосом начал Рэй, но Сэсс замахала руками:
– Об этом нечего и думать! У тебя там все так… неустроенно! И, опять же, зачем ей в этом положении видеть все те рожи? Ты что, хочешь, чтобы ребенок был похож на какого‑нибудь гоблина?
– Нет, – Рэй улыбнулся. – Будет какой‑нибудь здоровенный рыжий сорванец. Или девочка, хрупкая, утонченная брюнетка. Но не о чем и говорить, раз она не желает меня видеть.
Это Артур спустился в гостиную и чуть заметно, только для Рэя, помотал головой.
– Ей нужно время, – сказал он, – чтобы расставить все по местам. Не переживай. Если что‑то случится, я сам кинусь в Черный Замок. Но ты в любое время здесь желанный гость.
Рэй поднялся, прощаясь с матерью и сыном. Потом, выйдя во двор, вскочил на послушного Расти и пересек площадь в направлении к Дайре. Надо сказать, он не спешил покидать Тримальхиар, и Солли, спрятавшись за решетчатым ставнем, проводила его долгим взглядом из своего окна.

* * *

– Вот какие у нас сегодня гости!
Сэсс сказала это скорее удивленно, чем недружелюбно, и сделала приглашающий жест в гостиную. В последнее время она стала куда терпимее к окружающим – Джейн отметила это. Впрочем, мотивы Сэсс были очевидны: ее делало счастливой ожидание внука, и ее взгляд на мир изменился в лучшую сторону. Не в интересах принцессы было это как‑то разрушить.
Следом за принцессой в гостиную вошел Амальрик, оглядываясь вокруг: он никогда не бывал в отстроенном Тримальхиаре. Надо сказать, масштабы и скорость строительства произвели на него впечатление. Его тоже встретили радушно.
– Да, – ответила хозяйка на его вопрос, – в основном, конечно, все это – благодаря Александру. Но и я, насколько могла, поддерживала строительство и развитие города. И я очень благодарна Джейн за то, что она не бросила меня наедине со всеми этими трудами.
Это было нечто новенькое. Джейн изумилась, но виду не подала. Поистине, этому нерожденному еще ребенку уже сейчас стоило поставить памятник.
Артур спустился к гостям, непринужденно их поприветствовав.
– Соль сейчас выйдет, – сказал он. – Ей захотелось повидать господина Регента.
Когда он повернулся спиной к гостям, то скроил в сторону матери гримасу страшного негодования, когда же вновь предстал перед их глазами, лицо его было вполне респектабельно. Сэсс подумала о нем, как о маленьком лицемере.
– Как ваши дела? – вежливо поинтересовалась Леди Тримальхиара. – Я слыхала, что ваша жизнь также наполнена трудами?
Ей и слышать‑то о том было не нужно, тяжкие труды отпечатались на лице Джейн.
– Мы сдерживаем Зиму, – сказала волшебница. – Я и Регент Королевы. Пленить ее снова не удастся, она набрала чудовищную силу, но мы пытаемся задержать ее приход, чтобы население сумело должным образом подготовиться. Это общая беда, и перед нею объединились все свободные народы. Эльфы изначально в дружбе со зверьем и птицами, поэтому они взяли на себя труд объяснить им, что следует делать для того, чтобы выжить. Объясняют птицам, как лучше долететь в южные края, медведям – как устроить берлогу, грызунам – как заготовить запасы в подземных кладовых. Оленям – как добыть корм из‑под снега. Опять же, когда застынут реки, будет парализована связь меж городами. Учтите, Тримальхиар окажется в изоляции на долгие месяцы. Запасайся, Сэсс, чтобы город не голодал.
– Да, конечно. Мэрия занимается этим.
– Страшное несчастье, – закончила Джейн, кладя озябшие руки на кафель печи.
– Скорее просто очень хлопотное дело, – сказал вдруг Артур. – Сдается мне, что куда более… гм, скажем, халатным было то установление неестественного порядка вещей, когда Зима утратила свои священные права. Я же знаю, что вся ваша деятельность сопровождается проклятиями в адрес Рэя за то, что он все это устроил. Но так ли это плохо? Зима уйдет, как пришла, и установится здоровый ритм смены сезонов. Подумай, Джейн, как истощены силы подданных Лесного Царя, да и самой земли, от всего этого непрерывного цветения и плодоношения. К тому же поднимутся цены на продовольствие, меха и шерстяные ткани, на все то, что раньше было почти бросовым, и выровняется финансовая пропасть меж ремесленниками, чьи труды оплачиваются высоко, и крестьянами, что вечно сидели в нищете на своей натуре. Принцесса, я преисполнен почтения к твоим трудам, и тот подвиг, что ты совершаешь ради спасения жизней, восхищает меня. Но подумай, Зима не так уж плоха, а мир без нее – ущербен.
– Это хлопоты, Артур, – ответила ему принцесса. – Чудовищные лишние хлопоты, мешающие разной счастливой мелочи жить так беззаботно, как они жили до сих пор. Теперь неграмотность и леность принесут с собой смерть. Это будет очень жестокое время, Арти, когда право силы, наконец, возьмет свое. Слабые, беспечные и ленивые обречены на голодную смерть или изгнание. Зверье будут бить ради теплых шкур. И подданные Лесного Царя еще пожалеют о лете, когда зимою их будут рубить на дрова. Я стою против Зимы, и отдам на эту борьбу все свое Могущество, и то, что черпаю из Источников, как стояла бы против Зла. Но, Арти, одной мне не устоять.
– Что ты имеешь в виду? – резко вмешалась Сэсс.
– То, что сказала. Моих волшебных сил недостаточно, чтобы удержать ее на то время, на какое это необходимо согласно произведенным расчетам. Поэтому я приехала за Артуром. Мне нужно его Могущество.
– Нет!
– Да, – сказал Артур и посмотрел на мать.
Еще до окончания дуэли взглядов Джейн знала, чем та закончится. Они стали прошлым поколением и отошли в этой сказке на вторые роли. Сэсс отвела глаза и бросила кипящий бешенством взгляд на Джейн. Александр той не достался, но теперь она тянет руки к его сыну.
– Располагай мною, принцесса, – прозвучал ровный голос юноши.
– Это опасно?
Джейн помотала головой. Ей решительно не хотелось играть ни в какие дамские игры с различными способами выражения взаимной неприязни.
– Просто дежурить у Источника в то время, когда мне придется отдыхать. Плюс мелкие поручения, если придется куда‑то съездить и кому‑то что‑то передать. Артур приобретет опыт и связи. Это будет для него хорошей школой.
– Не сомневаюсь.
Ей пришел черед выпускать из своих рук сына. И было это так больно! Она бы не вынесла и ударилась в скандал, если бы не Солли наверху. Не Солли и не ее будущий ребенок.
– Ты будешь приезжать?
– Так часто, как смогу.
– У нас есть еще один вопрос к обсуждению, – сказала Джейн и обернулась к Амальрику. Видимо, говорить на эту тему должен был он. Тот откашлялся.
– Речь идет о принце Черного трона.
– Не кажется ли вам, – резко перебил его Артур, – что вы выбрали неподходящее время для разговора. Мое мнение вам известно!
Джейн молча смотрела на него, под ревнивым взглядом Сэсс узнавая в его гневе дорогие сердцу повадки.
– В самом деле, принцесса, – добавила Сэсс, – Рэй входит в эту семью.
– Послушайте, хотя бы, о чем речь. Мне кажется, мы нашли компромисс. Я хочу сказать, что я отменяю приговор, хотя меня, наверное, осудят все те, ради кого мы трудимся.
– Ты сказала – компромисс? Что ты потребуешь от него взамен?
Джейн оглянулась на Амальрика. Очевидно, это была его идея.
– Рэй представляет опасность лишь как предводитель всей той злобной стаи, которую он спускает на неугодных ему эльфов. В то же время бытует мнение, что человек он, в сущности, неплохой, обладающий всеми качествами настоящего героя. Стало быть, общественную опасность представляет собой не его жизнь, а всего лишь его положение. Его трон. Место, которое он занимает. Его право на власть. Стало быть, за все свои вольные и невольные преступления его должно лишить не жизни, а Могущества.
– Хотя, как мне кажется, – ехидно вставил эльф, – чисто технически это ничуть не более просто, чем кастрировать.
– Что ты мелешь?
Беседующая четверка разом обернулась к двери, где, видимо, уже некоторое время прислушивалась к разговору бледная Солли, одетая в свободное домашнее платье из зеленой шерсти. Волосы ее были неубраны, плечи она кутала в вязаную шаль, и вид у нее был ничуть не царственный.
Амальрик неторопливо встал и с колоссальным достоинством преклонил колено перед своей Королевой. Вид изменившихся пропорций ее тела причинял ему почти физическую боль, легко читаемую на его изможденном лице. Она кивнула, принимая поклонение как должное, прошла в комнату и села в кресло, ловко подставленное ей братом.
– Итак, – сказала она, – я бы хотела узнать, о чем здесь говорилось.
– Господин Регент, – отозвался Артур, – нашел решение проблемы Рэя.
Амальрик оглядел эту семью. От них исходило весьма неприкрытое недоброжелательство. Даже если отрешиться от ранее доставленных им неприятностей, он все равно оставался им чужим. В воздухе носились явственно ощущаемые матримониальные настроения, а он со своей политикой выступал вразрез. Впрочем, этот клан, захвативший всю власть, был ему не более симпатичен. Сами посудите, две последовательные Королевы эльфов и принц Черного трона. Когда этот мальчик с лицом знающего себе цену вундеркинда примет власть, ситуация достигнет своего апогея. Из всех монополий в мире Амальрик признавал лишь монополию эльфов на Добро и на выдачу его сертификатов.
– Если Рэй будет лишен Могущества, – сказал он в тишине, – я не стану настаивать на его смерти. Если он будет только человеком, армия нечисти, которую он питает, перестанет ему подчиняться, и таким образом он потеряет право на трон. Трон лишится принца, но вы все сохраните того, к кому так привязаны. И даже более того: отняв его у трона, вы сможете забрать его себе. Разве вы все здесь не мечтали, – он обвел глазами комнату и своих слушателей, – чтобы этот человек стоял у ступеней Белого трона?
– Будь я проклят, если соглашусь на компромисс такой ценой, – сказал Артур. – Лишить волшебника прирожденного дара… о, десять минут назад ты привел подходящее сравнение! Впрочем, – он хмыкнул, – в любом случае я не вижу, как бы это можно было осуществить.
Джейн долго посмотрела на него.
– Не прикидывайся глупее, чем ты есть, Арти, – строго сказала она. – Никто лучше тебя не знает Белую книгу. Без Листа Рэй не волшебник.
– Листа? – переспросила Солли. – Это тот нож у него на шее, который он не снимает, даже когда…
– Лист, судя по всему, не является магическим артефактом, в том смысле, что сам он не накапливает энергию, а служит лишь проводником. Лишь средством проявления его собственного Могущества, а также позволяет ему принимать энергию Источников. Без Листа Рэй не утратит Могущество, но лишится способности его проявлять, что, в сущности, одно и то же.
– Дьявольская шуточка, – заметил Артур. – Иметь Могущество и быть лишенным возможности его использовать.
– Зато вы получите его со всеми потрохами, потому что иначе ему некуда будет деться, – резко ответил Амальрик.
– Я не буду в этом участвовать, – отчеканил Артур. – Этим даром нельзя распоряжаться вот так, походя. Принцесса, почему ты не хочешь попросить Рэя помочь тебе в твоей миссии по удержанию Зимы? Я думаю, он бы согласился.
– Ну уж нет! Я не хочу, чтобы он обрушил на наши бедные головы еще какую‑нибудь грандиозную катастрофу. Я вполне допускаю, что Рэй сознательно не желает зла никому, кроме эльфов, но действует он, прямо скажем, как слон в посудной лавке. С ним попросту никто не согласится работать, он приносит несчастье.
– В любом случае, Джейн, Рэй должен оставаться тем, кто он есть, потому что любая альтернатива будет только худшей. Я не хочу более говорить на эту тему.
– Хорошо. – Джейн огляделась, ища новую. – Вы уже задумывались о статусе этого ребенка?
– Это будет незаурядная личность, – усмехнулся Артур. – Такая наследственность с обеих сторон! И Свет, и Тьма. А мать – царствующая Королева эльфов. Представьте, если он унаследует нрав моей любимой сестренки и энергию своего отца?
– Маленькое чудовище, – пробормотал эльф, – постаравшись, чтобы его услышали только Солли и Джейн, сидевшие рядом. – Вы, я надеюсь, не афишировали положение Королевы? Мне бы хотелось попросить вас не спешить с оглаской этого дела, это в интересах Королевы. Зима минет, вновь придет лето, она вернется как ни в чем не бывало, и все будет по‑старому. А ребенка вполне можно доверить заботам Леди Тримальхиара.
Он поклонился в сторону Сэсс.
– Мы не шумели по этому поводу, – отозвалась та. – Но по‑старому все идти не может. Все посвященные, включая, разумеется, и Рэя, понимают, что с появлением ребенка что‑то должно существенно измениться.
– Ну ладно, – Джейн поднялась. – Жаль, что наш проект не нашел у вас понимания. Мне кажется, идея была неплохой и достаточно щадящей.
– Вот только самоубийц для ее воплощения почему‑то не нашлось, – усмехнулся Артур. – Сколько у меня времени на сборы и прощания?
– Если Сэсс не возражает, я хотела бы выехать завтра поутру.

Хозяйка поднялась со своего места.
– В таком случае позвольте проводить вас в ваши комнаты. Мы встретимся вновь за ужином, пока Солли следует отдохнуть, а я буду собирать Артура в дорогу.

Глава 19. НОВОЕ ПЛАТЬЕ КОРОЛЕВЫ

Сторожевой летун, мерзший на верхушке передовой башни Черного Замка, засек стремительное движение меж лишенных листвы деревьев лесной опушки. Склонив набок голову, отягощенную усеянным зубами клювом, он рассматривал всадника, мелькавшего далеко внизу и отчаянно погонявшего невысокую рыжую лошадку. Ему удалось рассмотреть юное светлокожее лицо, расцвеченное розами морозного румянца, и темные волосы, тронутые инеем на концах. От него не пахло ни опасностью, ни страхом, и в Черный Замок он спешил, как к соседу в гости. Летун нырнул в один из нерабочих дымоходов, провалился вниз по его стволу, в попытках торможения отчаянно скребя когтями по кирпичной кладке его стенок. Он успел как раз вовремя, чтобы предупредить домоправителя, и тот мохнатым шаром выкатился в холл в то самое время, когда копыта коня гостя грохотали по вымощенному булыжником внутреннему двору Замка.
Брауни поклонился и поймал одну за другой брошенные ему теплые перчатки. Плащ юноша повесил на торчащие из стены оленьи рога. Казалось, что сам олень, протаранив стену, все еще находится с другой ее стороны.
– Принц дома? – спросил гость.
– Дома! – лестница загрохотала чугунными ступенями, и Рэй сбежал навстречу. – Привет, Арти! Есть новости?
Он улыбался, но взгляд его был ищущим и тревожным. По зимней поре принц Черного трона был в вязаном свитере и теплых шерстяных бриджах, заправленных в высокие, отороченные мехом ботинки. Поверх свитера он набросил на плечи бархатную куртку с воротником из седого волка, по‑прежнему оставаясь верен своему цвету.
– Есть, – отозвался Артур Клайгель, поднимая на него глаза.
– Тогда пойдем скорее наверх.
Рэй шагал впереди, поминутно оглядываясь на Арти, пытаясь по выражению лица визитера заранее узнать все новости или, хотя бы, их характер.
Артур устроился в кресле, Рэй поставил на жаровню металлический кувшин с вином и повернулся к нему.
– Ну?
– Мы все закончили, – сказал Артур. – Позавчера мы с Джейн сняли последнюю защиту, эльфы спустились в свои подземные укрытия. В большинстве своем они впадут в спячку. Мы почти полгода держали щит, рассказов о наших делах хватит на добрую сказку, и если кто не удосужился за это время позаботиться о своем выживании, на Белом троне вины нет. Извещены были все. Так что, Рэй, со дня на день у тебя тут завьюжит. Ты хороший хозяин и, думаю, ты готов?
– Да, – рассеянно отозвался Рэй. – Насчет спячки хорошая мысль. Я, пожалуй, тоже вгоню в анабиоз большую часть своих. Кормить, опять же, придется меньше ртов. Но это все шелуха, Арти! Что Солли? Что мой ребенок?
– Ты так торопишься?
– Кой черт, Арти? На этом свете не было папаши терпеливее меня. Мне велели убраться, и я убрался, не пикнув, но сколько можно держать меня в неведении? Вы же не захотите прибрать ребенка к рукам? Я считал, Арти. Если у нее все, как у нормальных людей, она уже с месяц как должна родить.
– Прекрати бегать по комнате и, пожалуйста, сядь. И успокойся. Сейчас я все тебе скажу.
Артур набрал полную грудь воздуха… и не сказал ничего. Рэй сверлил его беспокойным взглядом.
– Арти…
– Рэй, ребенка не будет.
В комнате стало тихо, как в склепе, свет пасмурного дня сочился в узкое окно, а толстые каменные стены давили на обоих людей, как могильные плиты.
– То есть как? Арти… Неужели она наврала? И вы… вы ее поддержали, чтобы отобрать у эльфов… и у меня?
Арти помотал опущенной головой.
– Никто не врал, и не было тут никаких интриг, Рэй. Не вини ее. Просто… она не смогла родить живого ребенка. Я не знаю этих дел, а потому смотрю на дело метафизически: по‑моему, вам просто не удалось объехать это ее проклятие. Но если ты скажешь, – тут он ощетинился, – что моя мать сделала для нее не все, что она хоть как‑то в этом виновата, ты будешь первым моим врагом.
Рэй поднял глаза.
– Арти, помилуй, мне бы и в голову такое не пришло. Скорее я винил бы себя. Это эльфы! Я уверен, это они как‑то ее отравили! Им одним этот ребенок стоял поперек горла! Доберусь до них, дай только кончиться Зиме.
– Это несчастный случай, – возвысил голос и Артур, – и недостойно искать здесь виноватых. Просто Солли всегда была такая хрупкая и нежная, что любая тень могла задеть ее своим крылом. Ты лучше бы подумал о ней, прежде чем метать вокруг себя проклятия.
– Это верно, – Рэй, нагнувшись над Артуром, положил руку на его плечо и, со всей своей силой, почти вдавил того в кресло. – Вы, оказывается, способны долго скрывать от меня жизненно важные вещи. Ну‑ка, говори, она жива?
– Жива. И убери свою лапу, ты мне плечо сломаешь. Жива, – повторил Артур, – но иногда я в том сомневаюсь.
– Я тоже, – тихо сказал Рэй. – Докажи мне, что на этот раз ты не врешь. Позволь мне ее увидеть.
– Нет. Дело не в тебе, Рэй. С ней случается истерика от одного твоего имени. Не знаю. Должно быть, ей было очень больно. Ты же долго ждал, так подожди, пока она снова захочет тебя видеть.
Рэй сел и обхватил голову руками. Артур отвернулся, отчаяние сильных видеть невозможно.
– Я тебе не верю, – глухо сказал он.
– Она просила сказать тебе, буквально: «Хутор бортников даст тебе больше». Я не понял, но она думает, что ты поймешь. Что за хутор?
– Я там проезжал, – у Рэя дернулся уголок рта. – Проехал. Что ж, всегда было так, как хочет она. Что она делает?
– Лежит. Смотрит в окно. Почти не говорит, а если ее донимают, отворачивается к стене и молчит. Должно быть, листает страницы дней в повести лет. Амальрик привез ей шкатулку с какими‑то травками. С какими‑то сильно вонючими благовониями. Она жжет их в курильнице и дышит всеми этими дымами. Уж мать и просила ее прекратить это, и даже кричала на нее. Но там не та ситуация, понимаешь? Она сейчас слышит только призрачные голоса. Боюсь, у матери опустились руки. И, представляешь, эта дуреха обрезала себе волосы. Говорит, что прежней уж не будет.
Рэй встал и подошел к окну, почти полностью заслонив собой свет, и его огромная тень накрыла комнату.
– Кого я потерял? – спросил он. – Дочь или сына?
– Обоих. Это были близнецы. Мальчик и девочка.
Рэй вскинул кулаки и с усилием, в кровь разбивая плоть, ударил ими в стену.

* * *

– Если молодая женщина теряет интерес и смысл жизни, если никто и ничто не способно до нее достучаться, – рассуждала Сэсс, находясь в обществе сына, – то, право же… Надо действовать умно и быстро, Арти, иначе, боюсь, мы потеряем Солли.
– Но как мы сможем вернуть блеск ее глазам?
– Давним и хорошо испытанным способом. Надо дать ей то, чего ей больше всего хочется.
Артур встал.
– Куда ты?
– А разве Рэй не в Черном Замке?
Сэсс тихонько рассмеялась.
– Не так грубо, сынок! Разумеется, итогом станет Рэй, но она сама должна захотеть его увидеть.
– Я не вижу подвижек в лучшую сторону.
Сэсс смотрела на сына, таинственно улыбаясь, с видом извечного женского превосходства.
– Мы сошьем ей новое платье.
Юноша опешил.
– И всего‑то? Какая‑то новая тряпка…
– О‑ля‑ля! Арти, тебя воспитывали женщины, тебе стоило бы лучше их знать. Это будет не просто платье. Это будет платье, которое ей захочется показать. Дошло?
Артур фыркнул.
– И все же я в это не верю, мамочка. Как ты заставишь ее встать с постели ради примерки со всеми этими ее «не хочу», «не могу» и «отстаньте»?
– А вот в этом, друг мой, я очень рассчитываю на твою помощь.

* * *

Безвольная, словно околдованная, Солли стояла посреди просторной низкой комнаты, вдоль стены которой были прорезаны пять небольших полукруглых окон. Вокруг нее суетилась швея с полным ртом булавок, а Сэсс, полная достоинства в своем высоком звании, отмечала малейшие недоделки и подавала дельные советы.
Яркие краски лица Солли поблекли, но в свете зимнего солнца оно приобрело хрупкую одухотворенную красоту. Как уже проговорился Артур, она обрезала свои длинные волосы, и теперь они не скрывали ломкой, изысканной грации ее тела. То, что осталось, льнуло к голове мягкими волнами, чуть прикрывая уши, и с этой новой прической Королева Соль внезапно стала старше. Контур света обводил ее, и казалось, она вот‑вот растворится в нем, повинуясь своей прихоти, как это, в сущности, и положено волшебному существу, несущему за собою шлейф этого титула.
Для зимнего платья Королевы Сэсс выбрала теплую шерстяную материю, нечто вроде джерси с матовой поверхностью, цвета серого, но в глубине своей таившего память о розах, становившуюся наиболее отчетливой в свете восхода. Леди Тримальхиара понимала толк в красоте. Платье, как и положено по сезону, было закрытым до самого горла, а его воротник и низ длинных рукавов украшала оторочка из серого птичьего пуха, тронутого сединой, как инеем, и создававшего глубоко впечатлявшую гармонию с язычками пламени волос Королевы. Линия талии была завышена, что очень выгодно подчеркивало длинноногость Солли, лиф плотно охватывал грудь, обрисовывая ее волнующий контур, юбка спереди достигала носочков ботинок, а сзади, собранная на спинке в мягкие складки, отставала от Королевы на два шага, спадая на пол настоящим переливающимся в изменчивом освещении водопадом.
Даже Артур, демонстрировавший мальчишеское пренебрежение к тряпкам, войдя в эту святая святых, разинул рот, что заставило Солли бросить в зеркало косой заинтересованный взгляд.
– И это – тоже моя сестра? – спросил юноша. – Тебя и не узнать, Солли, после всех тех халатов, сорочек и шалей. Теперь я верю, что ты – Королева.
Швея отступила, и Солли прошлась перед зеркалами, пробуя управиться с волочащейся юбкой. Она хорошо чувствовала наряды, и Сэсс убедилась, что ее дочь не наступит себе на подол и не кувыркнется с лестницы.
– Не век же сидеть ей в четырех стенах, – сказала она, обращаясь к сыну. – Ей стоит прогуливаться, поэтому мы заказали еще вот это.
«Это» оказалось парой длинных перчаток с широкими раструбами, и длинным широким плащом с большим капюшоном, наплывающим, когда его надевали на голову, почти до середины спинки. Капюшон и раструбы перчаток были отделаны все тем же пухом, создавая с платьем нерасторжимый комплект. Артур отметил про себя, что на перчатки предусмотрительно выбрана прочная ткань, которую не так легко порвать даже грубыми поводьями.
– Да, – сказал он. – Я был неправ. Это что‑то большее, чем тряпка.
Солли бросила на него быстрый взгляд из‑под умопомрачительных ресниц.
– После зайди ко мне, – как бы между прочим попросила она. – Мне хочется кое о чем пошептаться с тобой, братишка.

* * *

Рэй следовал за шорохом, тихим перешептыванием сухих ветвей, чуть слышно выговаривавших его имя, с сердечным трепетом, словно юноша, добившийся первого свидания. В ее зове на этот раз улавливалась какая‑то нерешительность, словно сама Королева не была тверда в своем намерении.
Он остановился там, где зов стих, в том месте, которое, по всей видимости, и было выбрано Королевой для встречи. Огляделся и мимолетно улыбнулся ее всегдашней детской страсти превращать мир вокруг себя в сказку.
Шел крупный редкий снег, и ложбинки между пучками старой сухой травы уже наполнились им, словно белыми пушистыми ручейками, как будто молоко растекалось по земле, скапливаясь в ее неровностях. Покрытый инеем лес по правую руку стоял серебряный, по левую – золотой, освещенный зимним солнышком.
Она появилась из розового сияния заката, как призрак, как безмолвный и некрепкий последний утренний сон. Медленно выступал серый в яблоках, высокий конь со светлой гривой, а на его спине восседала дама, закутанная в плащ с капюшоном. Его безупречные складки стелились по конскому крупу, смешивались с мерно покачивающимся хвостом, окрашенным алыми лучами, струились позади всадницы и коня, и сразу трудно было определить, где кончается почти волшебный плащ и начинаются завихрения розового сияния, вьющиеся позади Королевы, как шлейф, несомый закатом. Больше всего на свете Рэю хотелось броситься вперед, к ней, но чудовищным усилием воли, зная, как пуглива его возлюбленная, он сдержал себя и остался на месте, неподвижный, словно статуя из ночного мрака. Спугни он ее, и она растворится в том же сиянии, откуда появилась. Кроме того, памятуя о своем последнем проколе, он не спешил. Узкое бледное лицо в обрамлении серебристой опушки с равной вероятностью могло принадлежать и Сэсс. Впрочем, та не стала бы обставлять встречу так изысканно и давно бы уже заговорила о своем деле.
– Солли! – прошептал он, не сдвигаясь с места.
Розовый конь остановился. Тогда он спешился и сделал шаг вперед. Всего один крохотный шажок, приближаясь к ней так, как приближался бы к дикому зверьку. Потом еще один шаг… и еще, пока не подошел вплотную к ее стремени. Она молчала, глядя в его поднятое к ней лицо, и у него тоже не находилось слов.
– Ты лишил меня моей Летней сказки, Рэй, – услышал он затем. – Что за радость править погруженным в спячку народом? Одним взмахом руки ты ополовинил мою жизнь.
– Прости. Мне говорили, я приношу несчастье.
– Рэй, – спросила она, – почему ты никогда не звал меня в свой Замок?
Это было последнее, что он ожидал услышать, а потому опешил, но она ждала ответа.
– Ты сама обставляла все свидания, Солли, и делала это чудесно. Ты так… так не вяжешься со всей той обстановкой.
– Рэй… раз уж я утратила свою сказку… возьми меня к себе героиней.
Он молчал, не веря, что она это сказала. Потом спросил:
– Ты и вправду этого хочешь?
– Хочу. А ты?
– Хочешь, чтобы я объяснился тебе в вечной любви?
Она прищурилась и повторила свое королевское:
– Хочу.
И, борясь с неожиданной сипотой, он выговорил:
– Я не могу без тебя дышать. Но, Солли… я не могу поверить, что ты пойдешь со мной… туда.
– Я уже здесь, – сказала она без кокетства. – Что мне стоит проехать несколько лишних миль? А по дороге ты расскажешь, как мы будем жить.
Ни слова более. Н шанса ей передумать! Рэй взлетел в седло Расти, держа поводья коня Солли намотанными на свой кулак. Солнце садилось, лес теснее обступал их, и голубые тени сказочных деревьев чернели на глазах.
– Я сделаю тебя очень счастливой, – сказал он. – Я научу тебя есть мясо, а от него ты быстро поправишься.
Он ощутил, как она вздрогнула в своем седле и, впервые отведя взгляд от его лица, обратила внимание на его волчью доху, меховую шапку и рукавицы. А раньше он носил кожаные одежды. Ей действительно придется привыкнуть к тому, что там, куда она идет, для того, чтобы жить, убивают.
– Хочешь ко мне в седло? – подумав, спросил он.
– Нет… – она передернула плечами. – Пока нет… – И, через минуту, чуть слышно и упрямо: – Хочу.
Рэй намотал поводья ее коня на луку своего седла и принял в объятия свою Королеву, обвившую руками его шею и, тесно к нему прижавшись, спрятавшую лицо на его груди. Может быть, от поцелуев?
– Послушай, – прошептал он, – у нас еще будут дети.
Ее пробила такая дрожь, что он пожалел о своих словах.
– Давай пока не будем о детях, – попросила Солли. – Прости… Но я пережила такую боль… Мне страшно вспомнить о том, а не только решиться пройти через это еще раз. Неужели любовь не имеет собственного значения? Неужели мы не можем делать это для себя, а не для кого‑то третьего?
Рэй вызвал шар волшебного света, повисший меж ушами привычного к таким фокусам Расти и осветивший им дорогу. В его лучах лицо Королевы казалось голубым, с черными тенями.
– У меня все заново, Рэй, – сказала она. – Раньше, стоило мне протянуть руку, и яблоня, склоняясь, дарила мне самое румяное свое яблочко с верхушки. А теперь все они стоят облетевшие. И те птицы, что садились мне на руки, покинули меня ради теплых краев. Мне, видно, придется выучиться многому. А там, в Черном Замке, полно этих твоих…
– Не бойся, они будут верно служить тебе.
– Но… она подняла к нему лицо, – что же мы будем делать все это холодное время? Нельзя же полгода провести в постели?
Рэй засмеялся, и от его дыхания затрепетал золотой локон ее челки.
– Но большую и лучшую часть этого времени – можно? Солли, я прожил семь лет в мире, где зима – обычное дело. Я знаю толк в зимних забавах. Охота по первому снегу, коньки и лыжи, снежки, снеговики и штурм снежного городка, катание с гор и в санях на тройке с бубенцами. А ты когда‑нибудь целовалась на морозе? А знала бы ты, как у меня готовят! Солли, ты не будешь скучать.

* * *

Она опасливо оглядывалась, косясь на нечисть, робко глазевшую на нее из углов, куда ее загнал свирепый взгляд принца. Она была очень испугана и молчалива, когда поднималась по лестнице, и с видимым облегчением шагнула через порог комнаты, где жарко пылал огонь камина, а дверь запиралась на мощный засов, но тут же с пронзительным визгом, подхватив юбки, вскочила на табурет.
– Скажи своей леди, принц, – ворчливо заявил брауни, – что если она и впредь будет так верещать, то для меня будет крайне затруднительно прислуживать ей так, как то пристало ее положению!
– Это друг, – сказал Рэй, подходя к ним обоим. – Он спас мне жизнь. Я умер бы, если бы он не выходил меня тогда, после хайпурского дела.
– Ты был ранен?
– Я был жестоко простужен.
Солли, опираясь на его руку, несмело спустилась со своего убежища.
– Тогда я ему благодарна.
Она присела перед домоправителем. Ей, в конце концов, было не привыкать. Тримальхиар опекал домовой по имени Марги, а еще раньше, в Бычьем Броде их хозяйством заведовал дух земляничной полянки.
– У тебя есть имя?
– Обычно меня зовут «Эй ты!», – сообщил ей брауни.
– Я исправлю это упущение. Я буду звать тебя Барсиком, если позволишь. И пожалую тебе голубую ленту за заслуги.
Брауни церемонно поклонился.
– Я вижу истинную Королеву. Могу я чем‑то услужить?
– Поужинаем? – спросил Рэй, и, получив в ответ согласный взмах ресниц, вполголоса отдал домоправителю распоряжения. – Солли, ты хочешь чего‑нибудь особенного? Чего я, быть может, не учел?
Она застенчиво улыбнулась. Застенчивость – это было так ново, и удивительно ей шло.
– Я обычно не ем так поздно, – сказала она. – Но сегодня особенный день. Я попросила бы фруктов… и меда.
Брауни и Рэй переглянулись.
– Я добавлю в список, – сказал новоявленный Барсик. – Не запирайте дверь.
С этими словами он исчез. Солли оглядела комнату.
– Все эти годы ты прожил здесь? Рэй, ты склонен не к роскоши, а к уюту.
– Здесь есть тайный ход, – объяснил он. – Вот, смотри. Очаг, окно и постель. Что еще надо одинокому мужчине?
Ее взгляд стал критическим.
– Да, очевидно, женская ножка сюда не ступала.
Она потерла руки.
– Здесь много дела для меня. И, прежде всего… Рэй, как ты обходишься без зеркала? Ты так красив, и лишаешь себя возможности лишний раз полюбоваться собой.
– Это несомненное упущение мы исправим завтра. Пока же… удовольствуйся моими глазами, моя Королева.
Она вспыхнула от слова «моя».
– Здесь жарко, – продолжил Рэй. – Может быть, ты снимешь плащ?
Ее рука непроизвольно стиснула капюшон под подбородком.
– Я… – она опустила глаза. – Рэй, я волосы обрезала.
– Ну и что с того? Я знаю, Арти проболтался. Ты лучше своих волос.
Глядя в ее глаза, он осторожно стянул с нее сперва одну, затем другую перчатку. Она сняла капюшон и, расстегнув застежку у горла, позволила плащу соскользнуть на пол. Она осталась стоять у камина, а Рэй опустился на табурет, не сводя с нее глаз, лишь теперь в полной мере осознавая, как она изменилась.
Она больше не была девочкой. Что ж, и ему не вернуться в свои двадцать пять. Многое за его плечами, есть о чем пожалеть. Он утратил Солли, с которой беззаботно кувыркался в стогу, ту, что была словно аромат прогретого солнцем луга. Солли больше не было. Имя этой женщины – Соль, и вспомнилось, что оно означает «солнце». И теперь это было не яростное, слепящее и само собою разумеющееся летнее солнце, но зимнее солнышко, несмелое и во сто крат более желанное.
– Рэй, – сказала она, – я чувствую твою любовь… как острый нож на горле.
Тут прибыл ужин, и деликатный домоправитель оставил их одних. Сказать по правде, за тем ужином меньше елось и пилось, чем смотрелось, говорилось и слушалось.
– У тебя жарко, – заметила Соль. – А комната невелика.
– Я так навымокал и намерзся за свою жизнь, – объяснил Рэй, что теперь стремлюсь запасаться теплом впрок.
– Но мы же задохнемся к утру.
– А я окно на ночь открою.
Она засмеялась его непоследовательности.
– Тогда комната выстынет, и мне придется утром вскочить, чтобы его закрыть. Но за ночь в окно наметет снега, и я, запирая ставень, босыми ногами встану прямо в сугроб. Озябну, и с ледяными ступнями нырну обратно. Как тебе это понравится?
– Я тебя согрею.
Оставив столик неубранным, он целовал ее затылок, расстегивая по одной пуговки на ее спине и чувствуя под руками дрожь, напомнившую ему тот давний летний день, когда он сделал ее женщиной. Ее сорочка из лилового шелка на тонких бретелях, длиной до самого пола, оказалась для него открытием, но ведь пришла Зима, и даже Королева эльфов вынуждена заботиться о своем здоровье.
– Рэй, – просяще сказала она, – я сейчас, кажется, вся сделана из одних локтей и коленей. А тебе нравятся пухленькие.
– Мне нравишься ты, – ответил Рэй, сдвигая бретельку с худенького плеча.
Она поежилась и напряглась.
– Прошу тебя… Не сегодня! Рэй… мне и так было непросто решиться приехать сюда. Пожалуйста, не трогай меня сегодня!
Рэй поднял ее на руки, отнес на постель и бережно опустил на беличье одеяло. Ее лицо было умоляющим и жалким.
– Ты позволишь мне разуть тебя? – спросил он. – А если хочешь, я уйду. В этом осином гнезде я вполне найду себе местечко на ночь. На худой конец в кордегардии сыграю с гоблинами в карты.
– Нет! – она почти вскрикнула. – Не оставляй меня здесь одну в первую же ночь! Прости. Мне страшно здесь одной.
Он снял с нее ботинки и завернул свое дрожащее сокровище в нежный мех по самый нос.
– Не бойся меня, – сказал он. – У меня было время научиться терпению. Эта кровать широкая, и если позволишь, я займу ее вторую половину.
Он задул все свечи, кровать погрузилась в глубокий мрак, разулся и вытянулся во весь рост рядом с Соль, стараясь не касаться ее. Огонь камина, на который он смотрел, главным образом, чтобы не смотреть на нее, отражался в его глазах.
– Я люблю тебя, Рэй, – вздохнула пушистая тьма у самого его уха. – Я так тебя люблю!
Вряд ли после этих слов он смог бы сомкнуть глаза. Но, в конце концов, совершенно неважно, будет ли он спать в эту ночь. Мохнатый бесформенный кокон привалился к его груди, он осторожно обвил его рукой и вскоре убедился, что его Королева крепко и сладко спит. Он еще немного подумал о том, что будет потом, а затем блаженная дрема пришла и к нему, укачивая его думы на своих волнах.

Глава 20. ВОЛК В ЗИМНЕМ ЛЕСУ

Она проснулась, когда утро уже стучалось в окно. Рэя не было рядом, но страха она не испытала. Спустив ноги с кровати, она утонула босыми ступнями в пушистом меховом ковре и, кутаясь в одеяло, подошла к окну, откуда доносился шум потасовки.
Там, под окном, на свежем, за ночь выпавшем снегу Рэй, обнаженный по пояс, боксировал с какой‑то громоздкой тварью, у которой Соль насчитала не то две, не то две с половиной пары рук. Но, несмотря на это преимущество, принц, очевидно, выглядел лучше. Некоторое время она наблюдала за схваткой, потом аплодисментами привлекла к себе внимание. Правда, это было внимание одного только Рэя, который обернулся к окну и заработал два увесистых шлепка, расцветших яркими пятнами на его ребрах. В голову не били. Противник сложил все руки на груди, в пояс поклонился и прогудел:
– Извините, хозяин.
– Вот ведь дубина стоеросовая, – посетовал Рэй. – Знаешь, что самое трудное в спарринге с ним? Заставить его по‑настоящему бить.
Он докрасна растерся полотенцем и вернулся в комнату как раз вовремя, чтобы застегнуть ее платье в труднодоступном месте на спине.
– Ты даже через пятьдесят лет будешь самым красивым из принцев, – сказала она.
– Я не доживу, – беззаботно рассмеялся он. – Прикончит какой‑нибудь положительный герой.
На завтрак им подали горячий шоколад и свежие булочки. Шоколад заинтересовал Королеву эльфов, ранее она никогда не пробовала ничего подобного. Брауни предложил ей познакомиться с кухонными демонами и войти в курс их секретов, а также проинспектировать запасы кухни. Принц тут же отписал своего домоправителя в полное распоряжение Соль. Его внимания требовало множество различного рода забот, а потому он, поручив их друг другу, исчез по делам, пообещав наведываться к ним в течение дня. В первой его половине, вырвавшись от того, что пожирало его время, он застал их что‑то оживленно обсуждающими и настороженно смолкнувшими при его появлении. Он оставил их готовить сюрпризы, а когда пришел вторично, то нашел Соль спящей с полотенцем на вымытой голове.
Он завозился дотемна, пока дневные шумы Замка не стали стихать. Кто‑то из его подданных устраивался в своих углах на ночлег, кто‑то заступал на посты, гоблины в кордегардии затевали большой покер и нестройно повскакали на ноги при виде него. Он подал им знак «вольно» и, стараясь ступать неслышно, поднялся к себе.
Горел камин и две свечи у изголовья. За окном и в трубе завывала вьюга, но здесь был островок тепла и тишины. На шелковой подушке салатового цвета покоилась рыжая головка его Королевы. Она казалась спящей. Рэй сделал два бесшумных шага в комнату и чуть не упал, потому что ноги его в чем‑то запутались. Нагнувшись, он некоторое время созерцал неожиданную преграду и осмысливал ее символическое значение. Вокруг его ботфорта обвилась женская сорочка из искрящегося лилового шелка.
Желая выиграть время, он огляделся. Интерьер его скромного жилища был изменен: где‑то появилась вазочка, где‑то – салфетка, столик накрылся скатертью и был изысканно сервирован для позднего ужина, окно скрылось за портьерой, а с потолка на цепочке свешивалась декоративная лампа из чеканного серебра, как предвестник скорых, более значимых перемен.
Он посмотрел внимательнее на женщину, лежащую в позе спящего котенка, и почему‑то засомневался в том, что она спит. Может быть, его смутила тень улыбки в уголке ее рта. И эта сброшенная сорочка. Она пошевелилась, словно поворачиваясь во сне, так, что скользкий перламутровый мех покрывала раскрылся, явив ее, утопающую в его длинном пушистом ворсе, белоснежную, точно жемчужина в раковине, с долго, томительно длящимися ногами и всеми пленительными изгибами.
– Рэй, – спросила она, – ты применяешь Могущество в любви?
– Нет, – ответил он, садясь на кровать со своей стороны. – В гневе – сколько угодно, а в любви, представь, нет.
Она села, явив еще один восхитительный ракурс и, смеясь, покачала рыжекудрой головкой.
– Не верю! Разве это возможно, быть таким, как ты, без волшебства?
– Это вопрос личного престижа, рыжая Королева! К тому же, – он хмыкнул, – было бы крайне странно заниматься любовью с ножом в руке.
Солли поддела пальцем шнурок, на котором висел Лист.
– Ты, когда моешься, снимаешь его?
– Снимаю, но держу поблизости.
– Сними, – потребовала она, твердо глядя в его глаза. – Я хочу только твоей любви.
Рэй подчинился этой прихоти, положив Лист у той свечи, что стояла у его изголовья.
– Ты получишь столько любви, сколько захочешь.
Она усмехнулась, сдув со лба рыжие кольца.
– Сегодня я захочу всего, что ты сможешь мне дать.
– Это что, вызов?
– Ты помнишь, – вместо ответа спросила она, – как ты тогда набросился на меня и порвал платье?
– Сколько раз я еще должен извиниться?
– Вот глупый. Мне это понравилось.
Он метнулся к ней, стремительный и неостановимый, как тень гепарда, но она ждала этого броска, и обвилась вокруг него, как омела обвивается вокруг дуба. Она льнула к нему, как патина льнет к бронзе. Безусловно, что‑то еще оставалось в ней от той, прежней Солли, что могла заниматься любовью когда угодно, где угодно и сколько угодно, но сегодня ночью это было так, словно в последний раз. Она стала еще нервнее, каждым своим дюймом отзываясь на малейшее прикосновение, она извивалась и кричала, и была ненасытна, словно дикий голодный зверь, даря ему, неутомимому, безумное, острое, ни с чем не сравнимое наслаждение каждой минутой, и он за каждую без колебаний заплатил бы жизнью. Она неистовствовала так, будто желала начисто стереть из памяти все размолвки, ссоры, разлуки и боль, уничтожить все прошлое, сгореть и восстать. Она была прекрасна, ведь он смотрел на нее влюбленными глазами, безапелляционно объявляя совершенным все, свойственное ей, и безобразным – все прочее. Дразнящий, пляшущий перед глазами бесенок, язычок огня, она заводила его все дальше в «красный коридор», и он шел за нею без оглядки на разум и без счета растраченных сил.
И силы, и страсть иссякли глубоко заполночь, когда мягкая волна сменившей все это усталой нежности выбросила их на песчаный пляж сна.
– Поедем в Тримальхиар, Рэй, – вдруг попросила она, гладя медленными пальцами его виски, словно баюкая его отяжелевшую голову на своей груди. – Тебя там примут. Все те зимние забавы, что ты мне обещал, будут и там. Там больше света, Рэй. Больше пространства. И нас там любят.
– А кем я там буду? – спросил Рэй, чуть поворачивая голову, чтобы видеть ее лицо, расплывающееся в трепете теней.
– Ты будешь моим, – ответила она с достоинством и логикой Королевы эльфов. – Погрузи своих в бессрочную спячку. Неужели тебе так нужны все эти твари?
– Кому‑то, любовь моя, они таки будут нужны, – полушутливо отозвался он. – Пусть уж лучше остаются моими. Я – сын огня, Солли. Я не гожусь на вторые роли. Я отвезу тебя в Тримальхиар, если все здесь так тебе не по вкусу… хотя мне будет очень тяжело это сделать.
– Там нет тебя.
Некоторое время она прислушивалась к его дыханию, оценивая ровность и глубину. Он спал, и она долго смотрела на него взглядом одновременно нежным и ожесточенным. Потом прильнула к его губам долгим жадным поцелуем, вызвавшим бы новую вспышку любовного безумия, если бы это оказалось способно его разбудить. Но ничто не изменилось, по‑прежнему плясали огоньки оплывших свеч. Его сон был крепок.
– Рэй, – прошептала Соль, – я больше не желаю тебя ни с чем делить. Ты должен быть только моим. Я так хочу.
Она встала, пошатнувшись от головокружения и восстановив равновесие, ухватившись за столбик кровати. Соображая, постояла так. Платье она одна не смогла бы надеть, а потому, извиваясь, вползла в узкую сорочку и накинула сверху свой теплый плащ, сунула в ботинки босые ноги. Потом, ступая по меховому ковру с мягкостью пумы, обошла кровать и, боязливо протянув руку, коснулась Листа, словно ожидая, что тот поднимет тревогу или же как‑то иначе воспротивится похищению. Ничуть не бывало. Он лежал в ее руке, как простая железка, и было даже странно связывать с этой дешевкой столь многие надежды. Спрятав его за пазухой, она подошла к тайному ходу, нажала нужный камень и скрылась в его пахнущем теплой плесенью зеве.
Она долго шла по тесному тоннелю, идущему под уклон, влекущему ее, как темные воды ручья несли бы с собою яркий и хрупкий цветок. Время от времени то справа, то слева открывались смотровые щели, должно быть, хорошо замаскированные с той стороны, и, бросая в них опасливые взгляды, она становилась невольной свидетельницей ночных обычаев разных пород нечисти. Иные были безобидны, вроде покера в кордегардии, иные отвратительны, как, например, игра в кости среди гарпий, где проигравшего живьем членили на части железными когтями и немедля пожирали. Ее глазам также открылась скотская любовь каменных троллей и безутешное горе одинокой баньши, навзрыд плакавшей в своей убогой грязной каморке. Весь путь занял четверть часа, но они показались ей нескончаемыми, и она почувствовала себя почти свободной, когда выбралась из неприметной щели в ночь и снежную вьюгу, взревевшую вокруг нее так радостно, словно ей бросили новую жертву.
Она закинула голову, закусив губку в усилии сосредоточения воли, и бросила в ночь и даль свой отчаянный зов, выговаривая полное имя существа так, словно взвешивала отдельно смысл каждого составлявшего его слова. Она не была уверена в успехе, ведь тот, у кого она искала помощи, обладал какой‑то собственной тайной и собственной магией. И, быть может, его слуха мог достичь только зов свистка.
– Сверкающий, Подобно Чаше Из Лунного Серебра, – полетело во тьму, подхваченное вьюгой, и мороз стал околдовывать ее своим серебряным искусом, пока она неподвижно стояла в ожидании.
Потом вьюжные пологи были рассечены надвое метнувшейся с неба громоздкой массой, взвихрившей при своем приземлении множество мелких льдинок, и Соль радостно протянула руки к пышащему жаром бронированному телу.
– Здравствуй, дочь друга, – сказал ей дракон.
– Здравствуй, Сверчок.
– Ты выросла.
– Да, и мне нужна твоя помощь. Я знаю, драконье пламя способно уничтожать магические предметы. Прошу тебя…
Она протянула ему Лист.
– Он не магический, – возразил дракон, едва взглянув на нож. – Это все равно, что назвать сокровищем ключ к сундуку, где заключены подлинные ценности.
– Я хочу, Сверчок, чтобы этот сундук оставался запертым навеки.
– Маленькая Солли, слышала ли ты сказку о лягушачьей шкурке? Знаешь ли ты, что делаешь?
– Знаю, – она была тверда. – И готова отвечать.
– Тогда положи его на землю и отойди на двадцать шагов.
Солли исполнила его приказ, и когда Сверчок убедился, что она в безопасности, из его разверстой пасти полыхнул факел шипящего белого пламени, в момент растопившего и испарившего пышную пелену снегов и обнажившего черную, спекшуюся от жара землю. В белом полотне драконьего огня расцвела алая точка, разросшаяся до размеров ладони, окрасившаяся черным на трепещущих краях. Так плавился Лист, и даже тогда, когда буйство драконьего пламени утихло, алый цветок все еще источал жар и странный, пряный аромат.
– Все, – сказал дракон. – Теперь сундук останется закрытым.
– Благодарю тебя, – ответила Соль. – Благодарю, хотя и не знаю, что будет со мною через час. Прощай.
Могучие крылья развернулись, и дракон исчез, словно сметенный порывом урагана. Вьюга, смущенная его присутствием, набросилась на Королеву Лета с новой силой, и та поспешила вернуться в тоннель, идя обратным путем мимо все тех же пугающих картин.
В комнате ничто не изменилось, разве что погасли оплывшие свечи. Рэй спал, даже не сменив позы, не подозревая, что отныне целиком принадлежит только ей. Она сняла ботинки и плащ, пытаясь согреться у камина и обдумать, что она сейчас совершила.
– Вот ты и свергнут с трона, мой прекрасный принц, – прошептала она. – Но ты спишь, и пока ничего не знаешь.
Прошло некоторое время, прежде чем он пошевелился, потянулся к тому месту, где она должна бы быть и, не найдя ее, вскинулся.
– Еще темно, – сказал он, увидев ее среди теней комнаты. – Иди сюда.
Она послушно сделала шаг и остановилась.
– Не бойся. Мне только хочется чувствовать тебя рядом.
– Скоро рассветет, – напомнила она, – а у тебя много дел на день. Поспи еще.
Духи, ведь теперь он только человек! Конец войне, конец эльфийским страхам, конец дележке на Дело и Любовь.
– Ерунда. Силы я из любого источника вытяну… – он бросил руку к груди и, не найдя там знакомой рукояти, недоуменно нахмурился. Затем рассмеялся и пошарил на тумбочке у изголовья.
– В любви не применяю, но долго обходиться без него не привык, – пояснил он.
Соль сидела, молчаливая и неподвижная, как камень. На тумбочке ножа не было, не было его и под ней.
– Куда я мог его сунуть? – спросил он себя, а не ее. – Солли, сюда кто‑нибудь входил?
– Я никого не видела.
– Да, ты могла спать.
Он был плохим физиономистом. Но в конце концов и он заметил ее странную скованность.
– Солли, – сказал он со смехом, – отдавай! Бьюсь об заклад, ты на нем сидишь.
– Нет.
– Солли, это перестает быть забавным.
– Рэй, а без него ты никак не можешь?
– Ну что значит – «не могу»? Кто я без него? Солли, я сейчас отниму его у тебя.
– У меня его нет.
– Ну и где ты его спрятала? Солли, эта штука в таком месте, как Черный Замок, может понадобиться в любую секунду.
– Поэтому я и прошу тебя как можно скорее отправиться со мной в Тримальхиар. Листа больше нет.
Он оцепенел, с его лица стремительно сбегали краски.
– Что ты с ним сделала? – спросил он сиплым шепотом.
– Я испепелила его в драконьем огне. Нет!
Он прыгнул к ней, одним движением покрывая всю комнату, с намерением схватить за горло, и она закрыла голову руками, прочитав в его глазах яростное желание ударить. Ее крик разорвал ночь и смолк, когда он вцепился в ее плечи, не давая ей осесть и затмив ее, как туча затмевает Луну. Его рука замерла не менее, чем в футе от ее головы, потому что он не ударил бы ее никогда, он хотел только узнать, почему, и как она могла! Но тень удара на стене коснулась тени ее головы, и когда он увидел ее открытые остановившиеся глаза, он разжал руки и позволил ей сползти на пол.
– Солли… Я ведь не ударил!
Он встряхнул ее.
– Но я же не ударил!
Она была Королевой эльфов, духом, заключенным в человеческую оболочку, созданием причудливым и эфемерным настолько, что ей могло, оказывается, причинить вред даже намерение, даже секундное пожелание зла. Он хотел ударить, и ее желание убило ее вернее, чем это сделала бы его безжалостная рука. В этот миг в Тримальхиаре с рыданием проснулась Сэсс, но не смогла вспомнить растревожившего ее сна.
– Духи, – прошептал он, озираясь по сторонам, словно в надежде что‑то увидеть. – Лист того не стоил. Этого не стоит ни одно Могущество на земле.
Он поднял ее и положил на разбросанную постель, но сесть рядом не посмел, а встал возле нее на колени, прижав ее холодеющую тонкую ладонь к своему лицу. Он не мог поверить. Ведь он же не ударил! Он не ударил бы никогда! В этом было что‑то нечестное. Они могли звать его, как угодно, могли обвинять в любых преступлениях, и что‑то, возможно, даже было правдой, но он не должен был потерять ее! Потом его мысли смолкли, и он погрузился в своего рода скорбное бесчувствие, как будто мир провалился в тартарары, и во всем нем уцелела лишь эта холодная рука, касающаяся его пылающего лба.
Стук в дверь привел его в себя, как тогда, когда он умирал от простуды в этой самой комнате, и, как и тогда, за дверью оказался малютка брауни. Рэй впустил его и запер за ним дверь. Желтые глаза уставились на него, и делано безразличный голос, в котором сквозили нотки горечи, произнес:
– Вы, разумеется, вправе, принц, убить свою женщину. Это, собственно, вполне в духе образа.
– Я не убивал, – прошептал Рэй, чувствуя, что идет на дно. – Я даже не ударил. Но мне никогда не доказать в Тримальхиаре. Да и какой прок в доказательствах, раз она мертва?
– Жаль, – сказал брауни, садясь на задние лапы. – Она была добрая.
– Она была паршивая эгоистка! – вскипел Рэй.
Пара желтых глаз брауни глядела на него, не моргая.
– Мне кажется, – прошептал тот, – случилось еще что‑то, более существенное, чем смерть женщины. Я не чувствую в тебе Могущества, принц. Это, разумеется, твое дело… но, мне кажется, тебе лучше было бы бежать отсюда побыстрее и подальше, покуда здесь не разнеслась эта новость. Когда они, – он обвел руками пространство вокруг, – узнают, их ничто не удержит.
– Ты прав.
Необходимость действовать дисциплинировала Рэя. Он торопливо оделся, перекинул через плечо ножны с Чайкой, завернул в прекрасный плащ тело Соль, вскинул ее на плечо и подошел было к двери тайного хода. Но тут его тигриные глаза сузились от презрительной ярости обращенной на самого себя.
– Кой черт! По крайней мере, я уйду, как принц, а не как крыса!
Он развернулся к главному выходу и, сняв засов, выхватил правой рукой сверкающий клинок, левой придерживая на плече легкую ношу.
Когда он показался на лестнице, на него уставилось множество глаз. Бывшие его подданные поползли из углов, пялясь на него, смутно уловив перемену, но пока еще не сообразив, в чем та заключалась. Блеск стали в опытной руке предупреждал их, и они позволили ему спуститься и расступились, когда он пересекал холл.
В конюшне он забрал обоих коней и, не тратя времени на оседлывание, направил свой путь в ночь и снежный буран, сознавая, что отныне вряд ли увидит этот свой родной дом.
Спустя некоторое время он остановился на Поляне Источника. Ключ, как и прежде, бил из земли, хотя края Источника, обледенев, напоминали причудливое, сказочно красивое кружево, замуровавшее в себе высохшие осенние травинки. Он опустил Соль наземь, в снег, и потратил больше часа, смачивая ей лоб, виски и губы живительной ледяной водой. Пальцы его онемели, а она по‑прежнему оставалась бездыханной, и он, прекратив бесполезную возню, еще несколько минут сидел просто так, опустив руки и осознавая, что если бы он и впрямь ее ударил, если бы она умерла от физической травмы, Источник смог бы вернуть ей жизнь. Сказать поправде, у него не было на этот счет особых надежд. Но, живая или мертвая, она была с ним и требовала его заботы. Стряхнув оцепенение, он вновь вскочил в седло, положив тело перед собой, и погнал коней на север, прочь отсюда, от опасной близости Замка, и от глаз Сэсс, требующих ответа за погубленную дочь.
* * *

Уже настал день, когда Рэй вырвался из бурана. Дорога вывела его в места, где он не бывал ранее. Он очутился на скалистом берегу, а вдаль простирался ревущий под сильным ветром зимний океан. Ветер безжалостно сдувал снег с прибрежья, обнажая черные валуны и чахлую безлистную поросль в щелях меж камнями. Свинцовые тучи стремились с севера на юг, и вся местность обрисовывалась словами «низко» и «широко». Небо давило сверху, а океан и примыкавшая к нему пустошь казались поистине безграничными.
Место показалось ему подходящим для финальной сцены. Он опустил Соль под выпертое из земли скальное ребро, защищающее, сколько возможно, ее от ветра, словно бы ей было не все равно, вынул Чайку из ножен и принялся рубить и стаскивать в кучу кусты, ломавшиеся под ударами со скрежетом и треском, напоминавшими проклятия. Он соорудил из хвороста и сучьев высокое ложе, а сверху возложил свою рыжую Королеву. Ее лицо смотрело в небеса, а плащ трепетал под ветром. Затем он кремнем высек огонь, и тот, раздуваемый штормом, погнавшим на юг клубы черного дыма, затрещал в сухих дровах, разбежался, охватывая тело жарким кольцом, и взметнулся ввысь, скрывая ее навеки от глаз Рэя.
Жар вынудил его сделать несколько шагов назад, он сел, положив Чайку на колени, и молча смотрел. Пришла пора оглядеться, куда завела его выбранная им дорога Зла.
Когда несколько лет назад он пришел в Замок и объявил спящую в нем власть своей, он был дерзок и юн, в нем полыхал огонь честолюбия, он знал, чего хочет добиться и был готов ради этого трудиться и страдать. Он гнал свои армии по раскисшим дорогам, он подчинял себе царства и народы, он вымокал, голодал и мерз, его осадные башни увязали в непролазной грязи. И все же, он чувствовал, что его сказка была не об этом, и по этой дороге он не прошел до конца. Как, впрочем, и по той, на которую звала его Солли. У него была такая мощь! А с чем он кончил? В холоде и одиночестве, с трупом возлюбленной на руках, став темницей собственных возможностей. Он не сделал ничего. Он не убил своего врага и не уберег свою женщину. Со всеми своими талантами, силой и красотой он оказался неудачником, приносящим несчастье. Он глядел в огонь и думал, что, имея рядом Соль, мог бы и примириться с утратой Могущества. Теперь же на этой земле он был неприкаянной душой. Он никогда не вернется ни в Черный город, ни в Белый. Что его может ждать? Участь наемника, кондотьера, солдата удачи? О да, в этом качестве он бесценен для того, кто вздумает им помыкать. Его ноздри гневно раздулись. Воевать по найму после того, как весь мир держал на ладони? Удовольствоваться меньшим после столь многого? Он мог бы начать с начала, сил хватало, но только имея право, просыпаясь, дышать в ее волосы. Иначе не имело смысла. Он угрюмо усмехнулся, подумав, что если бы был настоящим Злом, тем самым Злом, за которое его держали, все это ничуть бы его не затронуло. Настоящая мерзость надежно защищает от страдания.
Он опустил глаза на меч, все еще сжимаемый застывшими пальцами. Ему показалось, что чайка на гарде смотрит на него вопросительно.
– Ты как‑то заикнулся, что служишь Добру и Красоте, – сказал ему Рэй. – Достойные господа, вот только выступают на чужой стороне и почему‑то извечно торжествуют. Ты же предназначен для борьбы со Злом. Считай, что выиграл!
Берег вздрогнул, сухие кусты вспыхнули белым бездымным огнем, опрокинулись и покатились со своих мест скалы, с громким всплеском рушась в волны, а серая земля пошла глубокими трещинами, когда Чайка пронзила его сердце и освободила закованное в смертную оболочку Могущество. Вышедший из‑под лопатки клинок задымился и истаял в слабом свете хмурого дня, дым развеяло штормом, а на месте клинка неторопливо и чуть растерянно расправил широкие крылья словно сотканный из облака, пепла и печали сказочный серый лебедь. Потом шторм принял его на свою могучую ладонь и унес с этого берега на иной, тот, что серым лебедям назначен изначально.